Чтение онлайн

Мягкий, фортепианный проигрыш стих, вступил диктор:

– В Лондоне час ночи. Вы прослушали рождественский подарок, от программы классической музыки. Дебюсси, «Лунный свет», в исполнении маэстро Генрика Авербаха…

Бледный месяц повис над мраморным фонтаном, над покрытой изморозью травой сада, над подстриженными кустами сирени и шиповника.

На письменном столе горела мозаичная лампа, от Тиффани, шуршали бумаги. Марта подняла голову:

– Шел бы ты спать, милый, – ласково сказала она среднему сыну, – каникулы каникулами, но не след становиться полуночником… – Максим повертел пистолет:

– Ты брала оружие на континент… – он вскинул голубые, яркие глаза:

– Москвы здесь нет, – мальчик указал на комод, – и нет бабушки с дедушкой, то есть их острова… – Марта отложила табели мальчиков:

– Теодор-Генрих отличник, Питер тоже… – она скрыла улыбку, – Ворон преуспевает в том, в чем хочет, а Максим пошел в отца… – в характеристике говорилось об упрямстве сына:

– Мистер Волков умеет добиваться своего, обладает отличными организаторскими способностями, пользуется уважением товарищей по школе… – читала Марта ровный почерк учителя, – однако его стремление к достижению справедливости часто превосходит прилежание в учебе… – Марта усмехнулась:

– Волк, только маленький. Впрочем, уже большой, он меня перерос… – поднявшись, она забрала у сына пистолет:

– Брала, но больше ради спокойствия. Москва была здесь, – она кивнула на комод, – до переворота, что называется, а остров… – женщина помолчала, – ты знаешь, что, по соображениям безопасности, я не имею права держать такую корреспонденцию в особняке… – подросток забросил руки за голову:

– Я бы не смог так жить… – серьезно сказал мальчик, – как бабушка, как ты. Не смог бы притворяться, играть. Папа воевал, это гораздо легче… – Марта взъерошила белокурые, коротко стриженые волосы сына:

– Тебе и не придется, милый. Все это… – она повела рукой в сторону папок, – конечно, закончится нескоро… – женщина вздохнула, – но тебе надо заботиться об аттестате, о поступлении в университет… – Максим думал о немецкой газете, случайно увиденной на столе старшего брата:

– Коммунистическое издание, то есть комсомольское… – он хорошо знал немецкий язык, – зачем Теодору-Генриху комсомольская пресса… – после поездки в Америку они пытались назвать старшего брата в заокеанской манере:

– Он такой же ТиЭйч, как я китаец, – весело подумал Максим, – по нему сразу видно, что он граф фон Рабе. Из него никогда не выйдет американец… – в школе, правда, брат не настаивал на двойном имени:

– В конце концов, папу так звали, – соглашался мальчик, – Генрих, тоже хорошо… – о газете Максим решил пока не говорить:

– Если он захочет, он сам все объяснит. Это его личное дело. Хоть он мне и брат, но не след лезть туда, куда меня не звали… – сюда его тоже, в общем, не звали, но мальчик не мог смолчать.

Он вспомнил, как пил кофе с отцом, в кафе у станции Холборн:

– Папа поболтал с мистером Луиджи по-итальянски. Себе он взял эспрессо, а мне капуччино, и миндальную нугу. У мистера Луиджи хорошо готовят сладости, но у мамы, все равно, они вкуснее…

Зная, что отец уезжает, с дядей Джоном и дядей Меиром, подросток поинтересовался, вернется ли он к православному Рождеству. Волк отозвался:

– Нет, мой милый. Я отмечу праздник в другом месте. Но тебя, разумеется, ждут в соборе… – каждое воскресенье Максим занимался русским языком и Священным Писанием, с отцом Блумом. Два года назад православная община переехала в арендованное здание бывшей англиканской церкви, в Найтсбридже. Обычно по воскресеньям Максим ходил к службе с отцом:

– Потом мы пьем чай, с настоятелем, а домой я добираюсь один… – отец попросил его передать извинения, священнику. Максим, озабоченно, спросил:

– Но ты, надеюсь, вернешься к Пасхе… – Волк рассмеялся:

– Я раньше вернусь, сыночек, но связаться со мной никак не получится…

Ласковая рука матери гладила Максима по голове. Марта привлекла его к себе:

– Станешь адвокатом, мой милый, начнешь работать в папиной конторе. Думай сейчас об учебе, маленький Волк… – Дебюсси в радиоле сменился Первым Концертом Чайковского:

– Тоже Генрик играет, – поняла Марта, – с оркестром. Завтра они с Аделью устроят маленький концерт для семьи. Рождественские песни, ханукальные песни. Надо послать к Джону, то есть к миссис Мак-Дугал, за гитарой. Споем с Максимом русские романсы… – Волк научил сына играть на гитаре:

– Папа любит этот концерт, – вспомнил Максим, – нет, надо спросить у мамы. Она не станет мне лгать… – щелкнула зажигалка, мальчик пошевелился:

– Мама… – Максим тяжело вздохнул, – папа в Россию поехал, то есть в СССР? За господином Валленбергом… – Максим знал, чем отец занимался на войне:

– Спасал евреев. То есть, он не любит о таком говорить, он только замечает, что исполнял долг порядочного человека. И сейчас он так делает… – Марта смотрела на твердый очерк мальчишеского подбородка:

– Волк, только маленький. Нельзя скрывать правду, я никогда такого не делала, с детьми… – она кивнула:

– Да, милый. Но ты понимаешь, что… – Максим поцеловал ее руку:

– Это ясно, мамочка. Не беспокойся, я ничего, никому не скажу… – он запнулся:

– Но если папа не вернется… – Марта стряхнула пепел:

– Не было такого, чтобы он не возвращался, Максим Максимович. Вернется, погоняет тебя, по школьной программе. Университет не за горами, – со значением, добавила Марта, – а оценки у тебя, сам знаешь, бывают причудливыми… – она добавила:

– Но ничего страшного. Как я и говорила, вырастешь, начнешь работать под началом папы… – Максим поднялся:

– Если он вернется, то да… – Марта открыла рот, мальчик обернулся:

– Но, если не вернется, я стану работать на тебя, мама, то есть на правительство. Спокойной ночи… – Марта не успела ничего сказать. Дубовая дверь закрылась, музыка взлетела вверх.

Устало опустившись в кресло, она положила перед собой пистолет. Половицы на лестнице заскрипели, женщина пробормотала:

– На правительство. Хорошо, что он не собирается ехать в Москву. То есть он поедет, если… – Марта отогнала от себя эти мысли:

– Ничего не случится. Волк вернется, один раз он восстал из мертвых… – серебристый свет луны пробивался через бархатные портьеры, переливался призрачным лучом на рамах картин:

– Те, кто живы, мертвы… – почудился Марте холодный смешок, – помни, внучка… – Марта гневно раздула ноздри: