Чтение онлайн

— Насколько я смогу, я постараюсь заменить вашего четвертого брата, если дело дойдет до драки.

Свежая могила выросла в пустыне. Тиранскую саблю положили вместе с погибшим. И вот уже ничто не напоминает о горестном происшествии. Только прах, горстка костей и небольшой холмик на поверхности земли — холмик, который через несколько лун будет уже совершенно незаметен.

Постоялый двор Конан отыскал без труда. Путники добрались туда уже через два колокола после захода солнца. Все они устали и нуждались в отдыхе. Казалось, впрочем, что самым утомленным из всех является Кэрхун. Поглядывая в сторону племянника, Масардери презрительно морщила нос: она все больше и больше ощущала себя «славным потомком гирканцев», «кочевником», в то время как Кэрхун был типичный туранец. По большому счету, племянник был истым домоседом. Даже странно, что он выбрался из своего отлично обустроенного островного поместья с намерением помочь тетке избавиться от кошмаров. Ведь Масардери однозначно дала ему понять: его ухаживания нежелательны. Должно быть, он рассчитывает уломать ее за время путешествия. Что ж, в таком случае, жалуясь и стеная, он явно избрал неправильный путь.

Масардери, впрочем, несмотря на всю свою лихость тоже с трудом держалась в седле, но она, по крайней мере, не проклинала свою несчастную долю, в то время как стенания Кэрхуна оглашали пустыню, точно вой голодного койота.

Негры бежали за лошадьми ровным, уверенным шагом. Их тела лоснились от пота, и сейчас, облитые лунным светом, они казались какими-то странными божествами, принявшими человеческое обличье, но все же не вполне похожими на людей.

Конан постоянно озирался по сторонам. В каждый миг он ожидал подвоха: выскочившего из-под земли или упавшего с небес монстра, который, натворив бед, под конец обратится совершенно безобидной вещью или горой мусора. В этой жестокой магии, кем бы она ни насылалась, Конану чуялось нечто глубоко оскорбительное, призванное издеваться над жертвой до конца. Быть убитым горой мусора! Погибнуть в челюстях балдахина! Пасть жертвой облезлой кошачьей шкуры!

Когда Конан думал об этом, он невольно скрипел зубами от ярости. Нет уж, такой добычи, как Конан-киммериец этот таинственный маг не получит!

На постоялом дворе их уже ожидали. Масардери сразу же попала в объятия своих кузин, которые в полном смысле слова набросились на нее с причитаниями:

— Ах, дорогая! Это было ужасно! Я до сих пор вся дрожу! Как ты только смогла выдержать такое? О, ужасно, ужасно! Но до чего же она мужественная, дорогие мои, вы не находите? Остаться там, когда уже темнело и все монстры вселенной выходили на охоту за живой человеческой плотью! И ради чего? Только ради того, чтобы похоронить этого бедного негра! А это! негр, кстати, очень симпатичный мужчина…

Тут старшая из кузин (и наименее привлекательная из всех) строго остановила остальных:

— Что вы такое говорите, дорогие мои! Кто может всерьез рассуждать о привлекательности чернокожего?

Тут они все три потупились с самым ханжеским видом, а Масардери, несмотря на все перенесенные испытания и тревоги минувшего дня, едва сдержалась, чтобы не расхохотаться.

Для Конана жилье уже было готово. Он убедился в том, что комната, которую займет Масардери, располагается по соседству с той, где намеревался ночевать сам варвар, и спустился и нижний зал. Усталый, пыльный и потный, он плюхнулся на скамью и устремил на зевающего, падающего с ног от усталости прислужника та кой свирепый взор, что скоро перед варваром выросла целая гора еды: наскоро поджаренное жесткое мясо (очевидно, верблюжье), рис в горшочке, стопка лепешек серого хлеба и кувшин молока.

Конан принялся за трапезу, жуя так же яростно, как сражался.

— Учитель!

В зал вбежал Мэн-Ся. Конан поглядел на молодого кхитайца с легкой досадой и пробурчал:

— Можешь оставить эти церемонии. И перестань все время кланяться! У меня от тебя рябит в глазах.

Мэн-Ся расхохотался и уселся рядом. Он быстро придвинул к себе горшочек с рисом и заглянул внутрь одним глазом, в то время как другой, узкий и хитрый, рассматривал Конана.

— Как мило было с их стороны позаботиться и бедном кхитайском философе! Ваша госпожа, полагаю, согласится заплатить за этот рис?

Не дождавшись ответа, он принялся быстро уминать рис. Он ел с жадностью изголодавшегося человека, так что Конан в конце концов спросил:

— У тебя что, нет при себе денег заплатить за ужин?

Не переставая набивать рот, кхитаец покачал головой.

— Согласно нашей философии, путник должен быть беден, дабы изведать дорогу во всей ее прямоте.

— Кажется, таким премудростям я тебя не учил, — заметил Конан.

Нет, учитель Конан, но у нас были и другие учителя…

— Стало быть, ты изменил моему великому учению? — нахмурился Конан, забавляясь.

— О нет, учитель, но наша философия дозволяет совмещать самые разные учения! В данном случае я отправился в путь, желая познать путь в его прямоте и людей в их самых разных свойствах, а это лучше всего делать не имея при себе денег.

— Понятно, — сказал Конан. Он отставил блюдо, на котором оставались только обглоданные кости, и взялся за кувшин с молоком. На мгновение задержался: — Может быть, ты выпьешь молока?

— Нет, учитель, благодарю. Я пью только чистую воду.

— Надо будет на досуге подпоить тебя чем-нибудь покрепче родниковой воды и посмотреть, что останется от твоей философии в пьяном виде.

— О, у нас есть учение о том, что пьяный человек раскрывает доселе сокрытые в нем возможности… — обрадованно зачастил Мэн-Ся.

Конан безнадежно махнул рукой.

— Ты невыносим, кхитаец.

Он откинулся к стене, ковыряя в зубах и озираясь по сторонам, и вдруг сердито нахмурился. Откуда взялся здесь этот человек? Киммериец мог поклясться, что когда он садился за свою вечернюю трапезу, незнакомца здесь не было.

Но теперь он сидел в дальнем углу и аккуратно, как кошечка, кушал какое-то жидкое варево, зачерпывая из глубокой глиняной миски.

— Кто это? — осведомился Конан у кхитайца.

Тот повернулся и несколько мгновений рассматривал чужака. Потом пожевал губами в явной растерянности.

— Кажется, он присоединился к каравану во время последнего перехода… Я его не заметил.

— В том-то и дело! — с досадой воскликнул Конан. — Я тоже.

— Вы, учитель? — поразился кхитаец, но тут же нашел ему оправдание: — Но этого и быть не могло, ведь вы находились далеко от нас, вы погребали доблестно павшего!

— Хочешь сказать, что он просто вышел из пустыни и пошел рядом с караваном, и шагал так, пока вы не добрались до места ночлега?

— Приблизительно так… Хотя повторяю, собственными глазами я этого не видел.

— Странно, не так ли?

— Странно.

Они помолчали, а потом, не сговариваясь, забрали — Конан свой кувшин с молоком, а кхитаец мисочку с недоеденным рисом — и пересели к незнакомцу; Конан справа, а Мэн-Ся слева.

— Мы не помешаем тебе? — спросил Конан с едва различимой угрозой в голосе.

Незнакомец глянул сперва на огромного киммерийца, затем на маленького кхитайца, приветливо улыбнулся куда-то в сторону и ответил:

— Пожалуй, нет. Вы уже пробовали здешнюю похлебку? Советую угоститься. Чрезвычайно питательно и полезно для пищеварения. Облегчает отбрасывание отходов жизнедеятельности…

— Ты врач? — перебил Конан, морщась.

— О нет, хотя иногда мне приходится врачевать страждущих, ибо в нашем несовершенном мире страдание и жизнь часто идут рука об руку, — был ответ.

Услышав о «несовершенном мире», кхитаец оживился.

— Вероятно, ты философ?

— Ни то и ни другое, — отозвался незнакомец. — Меня зовут Арвистли.