Чтение онлайн

Руслан сам как музыка. Как любимый мой джаз.

Джаз – это удивительно пространственный жанр. Страна, чья география невероятно разнообразна. Там перепады холмов и долин, излучины рек и разливы озер… И музыка по ним скользит, обнимая каждый изгиб пространства… Поэтому он так полифоничен, джаз.

И книга моего Руслана тоже. Полифонична.

О чем я, мамочки. Меня тут в плену держат, а я… Руслан, родной, ты меня ищешь? Ты меня найдешь, правда же?!

И вдруг мне стало страшно. До сих пор я каким-то образом умудрялась не пугаться. А тут…

Это потому, что о Руслане подумала. Сразу себя слабой и маленькой почувствовала. А он у меня сильный. Мужчина. Он классный. Люблю его. Руслан, слышишь? Я люблю тебя!

Так, стоп, хватит. Я не слабая и не маленькая. Я все могу. Просто сейчас нужно все хорошенько обдумать. Задать вопросы, как советовал любимый. И найти ответы, используя факты.

Первый вопрос: кто этот тип?

Исходить можно только из того, что я знаю. А факты мне известны вот какие:

– он жил (или родился) в Колокольцах, в подмосковной деревне, где родилась я;

– он что-то знает о моих родителях (или у меня отца действительно не было?);

– и говорит, что непричастен к смерти моей мамы;

– откуда следует: он знает, как она погибла…

И еще он говорил про лес. Что его не было ни в лесу, ни в машине. С машиной понятно, это та, что убила мою маму. А в лесу что случилось? Когда?

У меня заломило в висках так сильно, что я прижала к ним ладони.

Спрашивать его я не стану. Ни о чем. Бабушка сказала, что мама с папой разбились на машине. Я тоже была в той машине, но выжила. Лечилась в больнице. А потом это происшествие забыла. И никогда вопросов не задавала. Бабушка не хотела, чтобы я спрашивала, – не желала, чтобы меня мучили кошмары.

В то время они у меня случались часто. Бабушка меня даже к психологу водила. Тот сказал, что провал в памяти – это защитная реакция, которая оберегает мою психику.

Потихоньку сны исчезли. Но память о них осталась. Так проходит тяжелая болезнь или сильная боль, оставляя только память о перенесенных страданиях. И страх снова их испытать.

…Собственно, незачем ломать голову. Прости, любимый, но все эти вопросы никуда не ведут. Аналитический подход – это здорово. Но в данной ситуации нужно просто объяснить верзиле… как его… Я снова посмотрела на визитку: Андрею Борисовичу. Объяснить ему насчет моей памяти. И все сразу станет на свои места!

…Чай был слишком горячим. Ложечку он не принес, сахар тоже. Я отодвинула чашку от себя и принялась объяснять: память, кошмары, психолог…

Говорила я несколько минут без перерыва. Он смотрел на меня молча, сосредоточенно. Ни разу не перебил.

– Теперь вы понимаете, что я не могла никого убить? – подытожила я. – Ни убийство, ни месть не вписываются в мою философию, если вы понимаете, о чем я. Но главное, я не могла решить кого-то наказывать за преступления, о которых мне ничего не известно.

Я умолкла, и повисла тишина. Тяжелая, как бетонная плита над головой.

Мне сильно хотелось пить, и я поднесла наконец чашку к губам. Чай был душистый, с бергамотом.

– По-хорошему не хочешь, да? – нарушил наконец тишину Андрей Борисович.

– Почему? – опешила я. – Как раз очень хочу. Просто я не тот человек, который вам нужен! Я же вам только что объяснила!

– А стрелять, значит, ты училась просто так, для развлечения?

Он вскочил и навис над столом, глядя на меня с такой злобой, что я подумала: сейчас ударит.

Я зажмурилась. И в этот момент у меня неожиданно заурчало в животе.

Будь это фильм, тут следовало бы смеяться. Но дядька даже не улыбнулся. Хотя урчание моего желудка немного разрядило обстановку, я почувствовала.

– Я есть хочу, – заявила я решительно.

– Издеваешься?

– Нисколечко. С каких это пор чувство голода получило статус издевательства над человеком? – пожала я плечами.

Он молчал, глядя на меня с недоумением и… И, пожалуй, с брезгливой жалостью. Будто голод являлся некоей инвалидностью.

– Принесите мне еды, – настаивала я. У меня возникло какое-то странное, нерациональное чувство, будто разговор о еде способен снять угрозу, которую я ощущала еще пару минут назад. – Все-таки я у вас в плену, – добавила я, – вам и обеспечивать мои потребности. – Я даже попыталась улыбнуться.

Однако мои надежды не оправдались. У него снова округлились глаза и сжался рот. Он подскочил ко мне, схватил за плечи и принялся трясти, так сильно и злобно, что голова моя заходила ходуном, будто я принялась зачем-то кивать часто-часто. Я попыталась брыкаться, вырывалась изо всех своих скудных сил…

Он прекратил меня трясти столь же внезапно, сколь и начал. Отпустил, вскинув руки кверху брезгливым движением, словно лягушку отбросил.

– Будешь ночевать тут, – произнес он ледяным тоном, указав на диван. – К утру поумнеешь авось.

– Подождите! А бабушка? Она ведь волнуется! Надо ее предупредить! И Руслан, что подумает он, если я не вер…

Андрей Борисович молча закрыл за собой дверь.

– Я есть хочу! – забарабанила я в металл. – Принесите мне хоть что-нибудь! Я не выношу голода!

Это чистая правда. Чувство голода у меня болезненное, от него скручивает живот и кружится голова.

Ответа не последовало.

Меня обступила тишина. Спасибо, хоть свет есть. И полчашки чаю…

День второй

Руслан проснулся за полдень с жутчайшей головной болью. Первая мысль была: Агата.

Агата, Агатик, где ты?

Умылся. Оделся. Попытался позавтракать, но кусок не лез в горло.

Надо ли сказать об исчезновении Агаты ее бабушке? Понятно, лучше бы не говорить, но разве можно об этом умолчать?

Придется сказать. Попозже…

Он выпил две чашки кофе, с трудом впихнув в себя кусочек голландского сыра. Самого любимого с детства, несмотря на сырное изобилие в магазинах.

Маме нужно позвонить. Она деловая женщина. Вдруг что-нибудь дельное подскажет?

Но мама тоже начнет волноваться. Не стоит.

Руслан попытался сосредоточиться на работе. Той, которая для души, – на своем романе.

Перечитал абзац, написанный накануне.

«…Он страдал рьяно, аппетитно и сладострастно. Пожалуй, даже эротично. Отчего всем хотелось наслаждаться его страданием бесконечно. Ему не сочувствовали, никто не пытался прекратить его страдание – всем нравилось и дальше его дегустировать, черпать ложками и половниками. Самое интересное, он и сам не стремился прекратить свои страдания, потому что наслаждение зрителей и созерцателей возводило его самонаслаждение в новую степень концентрации. Так они и жили, упиваясь друг другом в кипящем на адовом огне чане страдания…»