Венец ясности
Шрифт:
– Ну, не очень-то уж и прелестных, – ухмыльнулся Содос. – Вот видишь, теперь ты, может, наконец, успокоишься? – спросил он у Рассела.
– В таком случае, не смеем вас задерживать, – согласно произнёс тот.
– Ничего, ничего, добрые господа.
Содос подтолкнул Рассела к дверям. Мужчина встал, слегка поклонившись. Они вышли за двери, которые начали беззвучно закрываться. Содос уверенно шёл в направлении выхода, таща за собой Рассела, в этот раз он как никогда хорошо помнил обратную дорогу. Рассел обернулся. В закрывающихся дверях стоял довольно высокий, худой мужчина. Лёгкая безразличная улыбка не сползала с его бледного лица, а глаза… На миг Расселу показалось, что в них сверкнули кровавые колечки. Двери уже захлопнулись, когда Рассел схватил Содоса за плечо и, прижав к каменной стене, шепнул:
– Подожди-ка, мы ещё не уходим.
Глава 3. Лицни
– Шим! Чёрт тебя дери! – с этими словами черноволосая девушка распахнула двери и вылетела из спальни.
– Дверь, – раздался недовольный бархатный голос.
После чего ещё одна девушка, на этот раз полуголая, одеваясь на ходу и смущённо хихикая, выскользнула из той же двери, которую аккуратно прикрыла за собой. Она натянула домотканую рубашку на голое тело и упоительно зажмурилась, а потом прислонилась спиной к двери, прикусив губу и закрыв глаза. Она рассмеялась и убежала, почти не касаясь каменного пола босыми ножками. Из небольшой щёлки в двери показался недовольный взгляд.
– Я же сказал, закрывать проклятую дверь! – на порог вышел черноволосый красавец лет двадцати восьми, стройный и растрёпанный. В чёрно-угольных волосах застряло несколько белых пёрышек, в его руке была порванная подушка.
– Дерьмо, – ругнулся он, и подушка полетела в стену. Порвавшись ещё сильнее, она разметала по освещаемому солнечными лучами коридору сотни белых пушинок. Он закашлялся и, отплёвываясь, захлопнул дверь с такой силой, что с потолка посыпалась извёстка. Послышались шаги, и в коридоре появилась хорошо одетая женщина. Светлые волосы почти касались плеч, а на свету поблескивала заколка из белого стекла. Женщина сбавила шаг и начала осматривать коридор. И когда она постучала в дверь, перья всё ещё летали в воздухе, прилипая к стенам. Подождав немного, она сильно дёрнула за деревянную ручку.
– Шимус, я знаю, что ты там! Сколько можно говорить? Хватит запираться, ты не в борделе! – властный тон женщины эхом прокатился по коридору.
Дверь резко распахнулась, и Шимус вывалился наружу, споткнувшись о порожек. Увидев, кто же всё-таки стоял за дверью, он горделиво приосанился. После чего, давая понять всем своим видом, что он не намерен обращать на гостью ни малейшего внимания, Шимус двинулся к лестнице. Его грациозные движения говорили о высоком происхождении, а каждый шаг был своеобразным произведением искусства. Его походку нельзя было спутать ни с чьей другой. А если кому-то было бы до этого дело, то этот кто-то с уверенностью подтвердил бы, что это так. Плечи Шимуса были небрежно расправлены, ноги ступали по одной линии, от чего бёдра неспешно раскачивались из стороны в сторону. Шимус гордился своей походкой даже больше, чем всем остальным, что унаследовал от родителей. Один из которых, кстати, сердито догонял его, пытаясь сохранить достоинство и приказывая остановиться.
– Стой, я тебе говорю! – не унималась женщина. – Стой!
– Мама, угомонись, – сдержано произнёс Шим, не оборачиваясь.
– Ты подумал над тем, что я тебе говорила?
– Не подумал и думать не собираюсь, – отрезал Шимус. – И вообще я не понимаю, зачем ты каждый раз заводишь этот разговор, ты ещё не так стара, как хочешь, чтобы все думали.
– Ты должен! Рыба сама себя не купит и не сложится в кладовую! Это семейное дело и твой долг, если я вдруг…
– Если вдруг что? Уйдёшь на покой? Ты сама прекрасно знаешь, что этого не будет.
– Хотя бы подумай над этим! – в отчаянии крикнула запыхавшаяся женщина вдогонку сыну, слетевшему вниз по лестнице, и остановилась отдышаться.
– Да, да, – раздался безразличный удаляющийся голос. Женщина остановилась, хмыкнула и поправила причёску, успевшую растрепаться.
– Прац!
– Да, госпожа, Лицни? – в коридоре из ниоткуда появился низенький мужчина в чёрном. Чистые рукава были засучены до локтей. Покрытые редкими чёрными волосами руки были уважительно сложены за спиной. – Госпожа Лицни? – переспросил Прац, слегка поклонившись.
– Прац, мне нужна новая заколка.
– Конечно, госпожа Лицни. Полагаю, старая вас утомила?
– Она разбилась, – спокойно сообщила госпожа Лицни и швырнула украшение на каменную плиту, отчего то, конечно же, разлетелось на кусочки.
– Да, госпожа Лицни, – одобряюще улыбнулся Прац и исчез так же внезапно, как и появился.
Чёрный ход фамильного особняка осторожно приоткрылся. На какое-то время Шимус задержался в дверях, осматривая поместье своей матери, баронессы Лицни. Сорные травы и некогда благоухающие, а теперь запущенные кусты сирени и можжевельника росли вдоль забора, сложенного из обтёсанных булыжников, цветом напоминавших крылья старого седого ворона. Шим обогнул клумбу и неспешно направился на задний двор. В тени старинных величественных стен спрятался небольшой покосившийся домик. Лишь его двери Шимус открывал с должной бережностью. Внутри стояли садовые инструменты: лопатки и тяпки, грабли и всякое разное было разложено на столиках и полочках. Шимус снял со стены фартук, а начищенные садовые ножницы сами прыгнули ему в руки. Он любил работать в саду. В окружении всевозможных цветов и деревьев, оживающих всякий раз, когда молодой Лицни ступал на заросшую мхом потрескавшуюся дорожку, Шимус чувствовал, что не так уж он и одинок. Отец Шимуса, барон Лицни, десять лет назад вышел на вечернюю прогулку, и с тех пор место в кровати рядом с госпожой Лицни пустовало. Но Лицни по-прежнему пользовались большим уважением, хоть и не все члены почтенного семейства снискали расположение соседей. Послышался детский смех.
Идди Лицни, Идди Лицни!
Идди Лицни вся в корице!
Что там снится Идди Лицни?
Нет, не спится Идди Лицни!
Вечно злая Идди Лицни!
Идди Лицни, Идди Лицни!
– А ну-ка вон отсюда! – Шимус услышал, как окно с массивными рамами с дребезгом распахнулось, и из него высунулась девушка. – Я предупреждала вас, маленькие ублюдки!
В следующую секунду из окна вылетел глиняный цветочный горшок и разбился о землю. Но это только подзадорило проказников.
– Идди Лицни, Идди Лицни! – восторженные возгласы не прекращались, и в голову девушки полетели какие-то серые комочки. Окно захлопнулось, и через какое-то время в дверях показалась стройная высокая девушка, в её блестящих чёрных волосах торчал репейник.
– Я вас в озере утоплю! Слышите?! Всех до единого!
– Идиодора, – властный материнский тон приковал к месту даже тех, кому не предназначался. Шимусу не нужно было видеть лицо сестры, чтобы понять, что в её глазах промелькнуло навязчивое желание обрушить особняк, сколько бы времени это ни заняло. Она ненавидела своё имя. В городе не было такого ребёнка, который не знал бы про неё хотя бы одну оскорбительную песенку или шуточку. Мало того, госпожа Лицни подливала масла в огонь всякий раз, когда её дочь вступала в перепалку с соседскими озорниками. На секунду Идди забыла о глупой дразнилке и детях, замерших в пугливом ожидании. Возмущённо взвизгнув, она откликнулась срывающимся голосом:
– Мама, они…
– Ты же не думаешь, что я собираюсь кричать тебе из окна своей спальни, которая находится на самом последнем этаже моего особняка? Немедленно поднимись ко мне. Я жду, Идиодора!
Раздались сдержанные смешки, когда Идди неохотно пошагала в дом.
– Мне послышалось, или ты, и вправду, угрожала этим милым, славным деткам? – спросила госпожа Лицни сладким голосом, когда Идди поднялась в родительские покои.
– Они испортили мне причёску, мама, и они поют эту дурацкую песню!
– Но это же всего лишь дети. Милые маленькие детки, – благосклонно улыбнулась госпожа Лицни. – К тому же, не вижу ничего оскорбительного в той песенке, она мне даже понравилась. Очень остроумно. А репейник появился в твоих волосах, уверена, неспроста. Ты что-то сделала им и получила заслуженное наказание. Умные детки. У них превосходно развито чувство справедливости.
Идди даже не обернулась, когда, выбегая из спальни, сшибла с ног заботливо подслушивающего Праца. Он всё ещё сидел на полу, расставив короткие ножки, когда госпожа Лицни заметила его отражение в зеркале.