Чтение онлайн

Взгляд на искусство как ремесло влияет на культурную историю Венеции. Многие произведения были непосредственно заказаны неким лицом или лицами, так что автор прямо сталкивался с тем, что сейчас назвали бы требованиями заказчика. В XV веке между теорией искусства и практикой торговли прослеживалась неразрывная связь. Существовали руководства, инструктирующие купцов относительно правильности красок и оттенков, причем изложенные в терминах, которые использовали художники. В торговле и искусстве объекты отделяют от окружающего мира; их можно тщательно осмотреть, изучить, оценить. Покупатель ведь тоже оценивает глазами.

Имелась связь и между торговым расчетом и геометрией картин: в XV веке Пьеро делла Франческа написал не только трактат «О перспективе в живописи», но и «Трактат об абаке». Когда венецианский торговец просчитывал объемы и внешний вид товара, он решал ту же задачу, что и венецианский художник. В 1530-х годах в Венеции одновременно жили Себастьяно Серлио и Андреас Везалий. Один написал трактат об архитектуре, другой о человеческом теле. Сходство великолепных иллюстраций обеих книг бросается в глаза.

Картины постоянно продавались и перевозились по торговым путям города на обе стороны Адриатики; искусство в буквальном смысле следовало за коммерцией. Установление торговли между Венецией и Нидерландами, к примеру, знаменовалось взаимовыгодным обменом между школами живописи. Когда торговля соединила Венецию и Германию, их также объединило искусство. У добрых граждан Аугсбурга и Зальцбурга было немало картин венецианской школы, а у венецианских коллекционеров – работ германских и нидерландских мастеров.

Существовал также рынок прикладного искусства – живописных панно для церквей и картин для оформления интерьеров. Для этого рынка ценовые характеристики значили чуть ли не больше, чем эстетические. В XVI веке в Венеции уже работали «дилеры», посредничавшие между художником и клиентом, продавцом и покупателем. Контракты, заключаемые между заказчиком и поставщиком, часто оговаривали количество золота или дорогостоящих красок, которые следовало употребить на каждую картину. В них оговаривались характер и размеры полотна. Устанавливались срок готовности и неустойка за опоздание. Некоторые контракты даже включали статью, где художник гарантировал, что его произведение превзойдет работу другого поименованного автора. Тинторетто из семьи красильщиков имел все навыки купца. Он обычно сбивал цены конкурентам, тем самым обеспечивая себе постоянный приток заказов. Он работал быстро и продавал свою работу дешево. Письма Тициана полны обсуждениями денежных вопросов, финансовыми требованиями, торгом и жалобами. Каналетто, двумя столетиями позже, был мастером работы на экспорт. Тьеполо сосредоточился на исторических и аллегорических полотнах на том резонном основании, что только они дают достаточный уровень дохода.

В Венеции существовала страсть к коллекционированию; все, от римских монет до природных диковин, приобреталось и помещалось в витрину или в шкаф. И в этом смысле город стал рынком. В XVI–XVII веках частное коллекционирование было чисто венецианским явлением. Оно создавало новые формы спроса и методы накопления; оно сделало факт обладания вещью самоценным. Покупатель мог принять позу ценителя. Он называл себя virtuoso (знаток, коллекционер).

Первые известные коллекции – из Венеции, и они берут начало в XIV столетии. Одержимость антиквариатом, а также собиранием диковин, росла и ширилась. Коллекция венецианского патриция Андреа Вендрамина включала скульптуры и медали, урны и геммы, лампы и ракушки, растения и рукописи, костюмы и мумифицированных животных. Целый мир можно было купить и выставить в витрине. Другой венецианский патриций, Федериго Контарини, хотел иметь по одному образчику каждой когда-либо созданной вещи, в чем, конечно, не преуспел. В XVII столетии собирательство стало более специализированным. Имелся рынок антиквариата и рынок пейзажной живописи, был рынок чудес природы, таких как многоголовая гидра, стоимостью в шесть тысяч дукатов, и рынок старинных музыкальных инструментов. Монеты и медали тоже пользовались популярностью. Коллекция Апостоло Зено, к примеру, насчитывала пять тысяч девятьсот медалей. Не следует, однако, забывать о коммерческом инстинкте венецианцев. Медали Зено были финансовым вложением, а не только артефактом. Коллекция могла быть эквивалентом ценных бумаг. Вероятно, это и было причиной длительности и широкого распространения в городе страсти к коллекционированию. Последний великий венецианский коллекционер граф Витторио Чини умер в 1977 году.

Книга Никколо Серпетро «Рынок чудес природы», опубликованная в Венеции в 1653 году, предлагала устроить выставку природных диковин на некоей воображаемой piazza, не очень отличающейся от площади Святого Марка; там, в галереях, магазинах и киосках можно было бы купить чудеса со всего света. Рынок – и метафора, и реальность. Все напоказ. Ведь главное именно показ, демонстрация, а не внутренняя ценность вещи. Воображаемый мир Серпетро был воссоздан в конце XVIII столетия, когда на площади Святого Марка построили деревянное овальное сооружение специально для демонстрации товаров. Венецианцы славились умением украшать окна, и первые в мире стеклянные витрины появились именно здесь. Их рынки были великолепными выставками. Начиная с ярмарок XII века, здесь шел непрерывный парад товаров. Позднее на этой площади стали выставляться на продажу произведения искусства, классика и современность бок о бок на открытом воздухе. Совершенно естественно, что Венецианские биеннале – современного искусства, кино, архитектуры – в начале XXI века процветают по-прежнему. Они продолжают великую традицию организации зрелищ.

Первыми капиталистическими фабриками были шелковые мануфактуры Венеции. Корабли покидали кораблестроительные верфи Арсенала, полностью оснащенные и снаряженные, как в наше время автомобили. Стекло и зеркала производили на полномасштабных индустриальных предприятиях, где разделение труда сочеталось с экономией за счет роста производства. Все это были семейные владения, передаваемые по наследству от отца к сыну.

Городские власти внедрили систему зонирования, распределявшую разные виды производства по различным локациям. Можно было составить карту Венеции, где каждое ремесло или производство занимало собственную территорию: сушильщики ткани на западе, а жестянщики на северо-востоке. Район Дорсодуро занимали рыбаки и производители шелка, район Кастелло населяли моряки и кораблестроители. Это разделение городского пространства продлилось до XIX века, когда был принят декрет, которым Лидо целиком отдавался под отдых и развлечения и превращался в приморский курорт.

Индустриальная мощь Венеции в XVI веке подтверждается тем фактом, что ее технические новации быстро достигали других частей Европы. Ткать золотую парчу во Франции начали венецианские ткачи. Производство роскошного дорогого мыла началось в Венеции. Печатные шрифты венецианских прессов скопировали в других городах. Венецианские мастера революционизировали производство материй из тонкой шерсти. Невероятно, но этот город стал городом технологических инноваций. Больше столетия он был первым индустриальным городом Италии и центром европейской промышленности. На пике развития, в третьей четверти XVI столетия, его население достигало ста восьмидесяти тысяч человек.

Но в конце концов эта промышленность пришла в упадок. Природа упадка всегда интересна – любого упадка в нашем мире. Это захватывающий спектакль и неоценимый урок. Нация в период упадка интереснее, чем на вершине могущества. Печаль и смирение более привлекательны, чем триумф. Было ли так и с Венецией? Похоже, в данном случае печали было немного, а смирения и вовсе не было.

Причин промышленного упадка города много и они разные; можно сказать, что это были изменения человеческого мира в целом. Можно упомянуть в качестве объяснения открытие в конце XVII века новых торговых путей и начало господства Амстердама и Лондона. Купцам из Англии, Голландии и Франции удалось сбить цены венецианских поставщиков. Венецианское правительство отказалось идти на компромисс в ущерб качеству своих предметов роскоши; соперники таких сомнений не знали. Ткани и металлические изделия с Севера были дешевле. В сущности, произошло глобальное перемещение торговых путей из Средиземноморья в Северную Атлантику. Границы мира изменились. Поэтому в XVII веке рынок шерсти, ключевой элемент венецианской торговли, оказался опасно близок к коллапсу. Венецианцы, в свою очередь, оказались по своему темпераменту не расположены к инновациям; уже отмечалось, что патриции и купцы были традиционалистами. Особенности управления, возникшие в начале истории города и его борьбы за выживание, не могли измениться за поколение. Другие экономики были более гибкими и открытыми. В результате в начале XVIII века венецианская промышленность значительно сократилась.

Правда, нельзя сказать, что это сильно отразилось на уровне жизни различных слоев венецианского населения. Было бы совершенно неправильно употреблять антропоморфные образы слабости и увядания. Быть может, речь об упадке вообще не оправданна. Быть может, это было просто изменение. Венеция просто изменила свою сущность в соответствии с изменившимися обстоятельствами и достигла коммерческого успеха в другой форме. Это по-прежнему богатый и богато одаренный город, любимое место туристов и Биеннале. Но он нашел рынок сбыта и переключился на продажу последнего товара – самого себя. Память и история Венеции стали предметом роскоши для удовольствия гостей и путешественников. Она торговала товарами и людьми, и, в конце концов, она стала торговать собой.

Венецию можно описать как череду театральных подмостков, открывающихся друг за другом. Уже стало клише, что она напоминает громадную декорацию, которую горожане используют для парадов и карнавалов. Картины Карпаччо и Лонги, рисунки Якопо Беллини запечатлели ее как своеобразный сакральный театр; в произведениях этих венецианских художников город – tableau vivant (живая картина), пронизанная тем, что Хауэллс в «Жизни в Венеции» назвал «очаровательным неправдоподобием театра». Граждане стоят живописными группами; их позы и жесты позаимствованы у театра, у торжественных процессий. В этом есть нечто искусственное, так что даже обычные вещи кажутся присыпанными пылью сцены. Это придает им блеск. Дома и церкви имеют вид сценических декораций, размещенных так, чтобы было удобно глазу. Арки и ступени – только видимость. Дворец дожей и базилика Святого Марка занимают место перед просцениумом площади Святого Марка.