Чтение онлайн

Только после смерти Сталина 5 марта 1953 году складываются реальные предпосылки для нормализации отношений между СССР и его союзниками, с одной стороны, и Югославией, с другой. Оказавшись перед необходимостью подвести некоторые внешнеполитические итоги сталинского правления и наметить программу действий на будущее, преемники «отца народов» были вынуждены признать безрезультатность массированной антиюгославской кампании. Чем более шумной становилась антиюгославская истерия вовне страны, тем более твердую опору обретал режим Тито изнутри, поскольку острые межнациональные противоречия отступали в условиях внешнего вызова на второй план. В Москве в той или иной мере это начали осознавать. Показательно весьма откровенное признание министра иностранных дел СССР В. М. Молотова, сделанное на июльском пленуме ЦК КПСС 1953 году: «Президиум ЦК пришел к выводу, что нельзя дальше продолжать проводившуюся в последнее время линию в отношениях с Югославией. Стало ясно, что поскольку нам не удалось решить определенную задачу лобовым ударом, то следует перейти к другим методам. Было решено установить с Югославией такие же отношения, как и с другими буржуазными государствами, связанными с Северо-Атлантическим агрессивным блоком, – послы, официальные телеграммы, деловые встречи и пр.» [252] Приведенная в этих словах оценка места Югославии на международной арене искажала реальную ситуацию. Конечно, оказавшись в состоянии блокады со стороны СССР и стран «народной демократии», Югославия в начале 1950-х годов действительно была вынуждена активизировать экономические и политические связи с Западом. Происходили контакты и в военной области – не только в сфере поставки вооружений, но и в вопросах взаимной координации оборонительных усилий [253] . Вместе с тем режим Тито, как известно, дистанцировался от блока НАТО, согласившись лишь в интересах укрепления безопасности страны на вступление Югославии в ассоциированный с НАТО региональный Балканский пакт с участием Греции и Турции. Все-таки устами Молотова (кстати сказать, наиболее жесткого ортодокса в советском руководстве, менее других склонного к преодолению сталинского наследия в том числе и в югославском вопросе) была однозначно заявлена готовность Кремля к определенной корректировке политики. Титовский режим продолжал рассматриваться как недружественный СССР, однако задачи укрепления советского влияния в Юго-Восточной Европе и ослабления напряженности на границах соцлагеря вынуждали к компромиссу.

При определении внешнеполитических приоритетов СССР на новом этапе югославское направление признается одним из важнейших. При встречном движении со стороны руководства Югославии, заинтересованного в оживлении экономических связей с СССР и рассчитывавшего на некоторое содействие Москвы в урегулировании триестского вопроса, задачи нормализации двусторонних отношений успешно решались. 31 июля 1953 года посол СССР В. А. Вальков вручил президенту ФНРЮ И. Брозу Тито верительную грамоту. В Москву в те же недели прибыл посол Югославии Д. Видич. После годичного выжидания 22 июня 1954 года Н. С. Хрущев от имени ЦК КПСС направил письмо в ЦК Союза коммунистов Югославии, в котором предлагалось провести встречу на высоком уровне в целях преодоления наслоений в двусторонних отношениях. Тито в ответном письме от 11 августа благосклонно отнесся к этому предложению, подчеркнув в то же время решимость Югославии не поступаться самостоятельностью своей внешней политики [254] . Осенью 1954 года фактически сходит на нет антиюгославская пропаганда в советской прессе, распускаются антититовские организации югославских коммунистов, взявших в конфликте сторону Коминформа и нашедших прибежище в СССР, начинают изыматься из широкого обращения книги и брошюры, содержавшие выпады, «находящиеся в противоречии с политикой нормализации отношений между СССР и Югославией» [255] . 20 октября «Правда», использовав в качестве повода 10-летие освобождения Белграда от нацистов, провозгласила тезис о братстве народов двух стран. О готовности СССР пойти на сближение с Югославией говорилось и 6 ноября на торжественном заседании по случаю 37-ой годовщины октябрьской революции. 28 ноября представители советского руководства посетили югославское посольство в Москве по случаю Дня независимости ФНРЮ. 20 декабря были начаты переговоры о торговых отношениях, завершившиеся в январе 1955 года подписанием соглашения о товарообмене на 1955 год.

Таким образом, к началу 1955 года задачи, поставленные летом 1953 года, были в основном решены. Вместе с тем логика развития отношений между родственными коммунистическими режимами заставляла не только Москву, но в известной мере и Белград не останавливаться на достигнутом. Для маршала Тито, отнюдь не жаждавшего оказаться в роли кремлевского вассала, готовность к сотрудничеству с СССР могла в то же время послужить инструментом давления на Запад в целях достижения более выгодных условий получения кредитов, а потому, хотя и не без постоянной оглядки на западные державы, он все же склонялся к активизации переговорного процесса с Москвой. В Кремле, в свою очередь, считали, что дружба с Югославией, обеспечив закрепление в Адриатике, не только значительно укрепит стратегические позиции СССР на Балканах, но гарантирует прорыв в Средиземноморье. Учитывалось и то, что режим Тито, успешно выдержав натиск СССР, завоевал большой авторитет на международной арене (не в последнюю очередь в странах «третьего мира»). В силу этого опасения «потери лица» в результате далеко идущих уступок недавнему заклятому врагу отступали на задний план перед соблазном попытаться использовать союз с Югославией не только при решении оборонно-стратегических задач, но и в интересах упрочения руководящих позиций СССР как в мировом коммунистическом, так и в «национально-освободительном» и «антиимпериалистическом» (в соответствии с официальными идеологемами Москвы) движении.

Впрочем, в постсталинском «коллективном руководстве» КПСС к 1955 году обнаружились довольно серьезные разногласия в вопросе о пределах сближения с Югославией. В первую очередь они были связаны с особой позицией В. М. Молотова. Принципиально отрицая ее принадлежность к числу стран, строящих социализм, он последовательно противился сотрудничеству по партийной линии и планам вовлечения Югославии в советский блок. К этому следует добавить, что наметившееся сближение с режимом Тито отнюдь не перечеркнуло возможности использовать югославский вопрос во внутриполитической, чаще всего подковерной, борьбе, обострившейся в кремлевских коридорах в первые годы после смерти Сталина. При этом югославская карта разыгрывалась сугубо прагматически, в зависимости от определенных конъюнктурных интересов. Так, при устранении летом 1953 года Л. Берии ему вменялась в вину именно попытка установления, минуя ЦК, сепаратных связей с «врагами СССР» Тито и Ранковичем. Но двумя годами позже, на июльском пленуме ЦК КПСС 1955 года, Молотов был подвергнут жесткой проработке, напротив, за противодействие ведомого им аппарата МИДа сближению с Югославией.

Вопреки явному сопротивлению министра иностранных дел, к весне 1955 года руководством СССР был взят курс на осуществление решительного прорыва в отношениях с Югославией. Эта задача казалась тем более насущной, что усиление скрытых про-югославских симпатий среди коммунистов во всем мире было фактом, не ускользавшим от внимания Москвы. Медленно, но неуклонно развивавшийся процесс набрал полную силу к концу мая, когда приехавший в Белград во главе советской делегации Н. С. Хрущев признал «ошибки» советской стороны, допущенные еще при жизни Сталина в отношениях с Югославией. При том, что в соответствии с «духом времени» главная ответственность за разрыв 1948 года была возложена на Л. Берию [256] , белградская встреча советских и югославских лидеров 27 мая – 2 июня 1955 года продемонстрировала всему миру стремление руководства КПСС пойти на гораздо более решительное, чем предполагалось в 1953 году, сближение с режимом Тито, по сути дела речь шла о линии Москвы на восстановление положения, существовавшего до 1948 году. Хотя поначалу рассматривавшаяся в качестве программы-максимум идея присоединения Югославии к только что образованной Организации Варшавского Договора была вскоре отложена как несвоевременная, после майско-июньской встречи активизируются всесторонние (экономические, торговые, культурные) связи с Югославией. По итогам поездки в Белград в советском руководстве возобладала точка зрения о социалистическом характере общественных отношений в Югославии, при том, что формировавшаяся с начала 1950-х годов в условиях изоляции от советского лагеря концепция «самоуправленческого» социализма вызывала в Москве критику из-за имевшихся отступлений от «образцовой» советской модели. В докладе Н. С. Хрущева на июльском пленуме ЦК КПСС 1955 года было принципиально заявлено: «по экономической структуре и по классовой природе государственной власти Югославию нельзя отнести к государству буржуазного типа» [257] .

Оживление советско-югославского диалога стало решающей предпосылкой нормализации отношений Югославии с европейскими странами «народной демократии», союзниками СССР. Процесс этот был непростым и в каждом конкретном случае имел свою специфику. Как отмечалось в документах МИД СССР, особенно трудно в силу разных причин происходило налаживание взаимопонимания Югославии с Болгарией, Албанией и едва ли не в первую очередь с Венгрией. В частности, в справке V Европейского отдела МИД СССР «О состоянии венгеро-югославских отношений» (8 февраля 1956 года) отмечалось, что «урегулирование отношений между Венгрией и Югославией происходит гораздо медленнее и с большими трудностями, чем урегулирование отношений между Югославией и другими странами народной демократии» [258] .

В конце 1940-х годов, управляя из Москвы шумной антиюгославской оргией, Сталин и его окружение отвели именно режиму Ракоши в Венгрии роль первой скрипки в оркестре. Инициированное венгерским лидером при участии советников из СССР «дело Райка» способствовало, как известно, переходу конфликта на новый виток, когда Югославия была объявлена в Москве страной, находящейся во власти уже не просто ревизионистов, а «шпионов и убийц». После этого не кажется удивительным, что Тито и его окружение, пойдя на сближение с Советским Союзом, вместе с тем продолжали подчеркнуто дистанцироваться от венгерского руководства. Правда, некоторые дружеские жесты, не ускользнувшие от внимания советской дипломатии, были сделаны в начале 1955 года в адрес премьер-министра Имре Надя, в котором лидеры нейтральной ФНРЮ не без оснований увидели политика, готового поставить во главу угла национальные приоритеты и в силу этого своего потенциального союзника в противодействии советскому диктату. Эти жесты, однако, остались безответными: находившийся под сильным прессингом контрреформаторского крыла в собственной партии, поддержанного Москвой, и озабоченный внутренними, прежде всего экономическими, проблемами И. Надь был в тех условиях совершенно неспособен на проведение хоть сколько-нибудь самостоятельной внешней политики. После отстранения в апреле 1955 года И. Надя со своего поста позиции Ракоши вновь усилились, что никак не могло способствовать нормализации венгеро-югославских отношений [259] .

Подписание 2 июня 1955 года Хрущевым и Тито Белградской Декларации, воспринятое руководством Венгерской партии трудящихся (ВПТ) как сигнал к перемене курса Венгрии в отношении Югославии [260] , означало, что в обозримом будущем неизбежен пересмотр «дела Райка». Известно, что этот вопрос впервые озвучил в Венгрии весной 1955 года журналист Миклош Гимеш, за свою неслыханную по тем временам дерзость исключенный из партии. Однако спустя считаные месяцы дело не могло не сдвинуться с мертвой точки. В июле того же года И. Броз Тито выступил с резким публичным заявлением в адрес венгерских лидеров, настаивая на внесении ясности в «дело Райка». После всех примирительных жестов Москвы в отношении Белграда Ракоши уже не мог проигнорировать такое заявление. 8 августа на митинге в Чепеле (рабочий район Будапешта) он в довольно обтекаемой форме был вынужден признать несостоятельность прозвучавших в ходе «процесса Райка» обвинений против Югославии. Главная ответственность за раздувание в Венгрии антиюгославской истерии в связи с «делом Райка» была возложена на Л. Берию и его венгерского коллегу Габора Петера, арестованного еще в январе 1953 года Признание полной невиновности самого Райка и осужденных вместе с ним коммунистов тогда, однако, не последовало. Хотя Ракоши и попытался заверить югославских лидеров в том, что с венгерской стороны все будет сделано для восстановления дружеских отношений, существовавших до лета 1948 года, в Белграде его выступление было встречено с немалым скептицизмом. Там ждали от Ракоши не только большей внятности в переоценке «дела Райка», но и реабилитации тех нескольких сот человек (представителей югославянских меньшинств Венгрии, а также граждан ФНРЮ), которые были осуждены по ложным обвинениям в шпионаже в пользу Югославии.

Как бы в ответ на эти ожидания Ракоши в ноябре 1955 года в своем выступлении на пленуме Центрального Руководства ВПТ вновь затронул «проблему Райка». Он признал необходимость пересмотреть это дело, однако так, чтобы это нанесло наименьший ущерб партийному руководству. Советские лидеры, которых «дело Райка» затрагивало не столь непосредственно, как Ракоши, к этому времени уже более откровенно говорили перед узкой партийной аудиторией о том, что оно было сфабриковано в целях дискредитации югославского руководства. В этом смысле характерна пространная речь Н. С. Хрущева на июльском пленуме ЦК КПСС 1955 года [261] .

Более реальный шаг навстречу югославским пожеланиям был сделан венгерской стороной в вопросе о реабилитации осужденных за симпатии к Югославии (по данным, имевшимся в Белграде, к ноябрю 1955 года в венгерских тюрьмах все еще содержалось 200–300 таких человек). Многие были освобождены в конце 1955 – начале 1956 года, желающим было предоставлено право переселиться в Югославию. Эта мера, как и снятие в те же месяцы противотанковых заграждений на венгеро-югославской границе, была позитивно воспринята в Белграде, в то время как затяжка с полной реабилитацией Райка еще долго давала повод для критики в адрес венгерских властей. Как отмечалось в относящейся к ноябрю 1955 года справке МИД СССР об отношениях стран народной демократии с Югославией, «в своих взаимоотношениях с венграми югославы большое внимание уделяют вопросу о пересмотре «дела Райка», выдвигая его в ряде случаев в качестве условия дальнейшего развития венгеро-югославских отношений». Вопрос этот неоднократно поднимался и в беседах с советскими коллегами. Так, в беседе с сотрудником посольства СССР в Венгрии 7 ноября 1955 года работник югославской миссии, заявляя, что улучшению двусторонних отношений препятствует венгерская сторона, указал прежде всего на то, что венгры не провели пересмотра процесса Райка, направленного непосредственно против Югославии. В свою очередь венгерские дипломаты, беседуя с советскими представителями, обращали внимание на то, что нерешенность вопроса о Райке дала югославам повод отказаться от обмена парламентскими делегациями с Венгрией и от возведения миссий в ранг посольств [262] . Как явствует из документов, в МИД СССР считали излишними требования полной реабилитации Райка, выдвигавшиеся со стороны ФНРЮ как условие нормализации венгерско-югославских отношений. Так, авторы справки от 8 февраля 1956 года полагали, что с выступлением Ракоши на Чепеле 8 августа «вопрос о деле Райка фактически был решен». Все же составители справки не могли не признать, что «осадок» от этого дела «продолжает сказываться на венгеро-югославских отношениях» [263] . Впоследствии, в конце 1956 года, когда под влиянием венгерской революции советско-югославские отношения заметно осложнились, в документах МИД СССР усиленно муссировался тезис о том, что югославы сознательно использовали нерешенное дело Райка в целях дискредитации венгерского руководства [264] .

Другой причиной сохранявшейся натянутости в двусторонних венгеро-югославских отношениях была неурегулированность вопроса о взаимных финансовых претензиях [265] . Венгеро-югославские переговоры по этим проблемам, начатые в сентябре 1955 года, проходили очень трудно, неоднократно прерываясь. Югославия последовательно настаивала на том, чтобы ВНР полностью выплатила долг по репарациям, установленным на основании Парижского мирного договора 1947 года, включая пени за прежние невыплаты, и кроме того, компенсировала убытки, образовавшиеся в результате разрыва торговых отношений в 1948 года. Как заметил в беседе с советским дипломатом в феврале 1956 года секретарь миссии ФНРЮ в Будапеште, очевидно выражавший мнение официального Белграда, «вопрос о финансовых претензиях к Венгрии не является только экономическим вопросом – это одновременно и политический вопрос». В 1941 году, сказал он, Венгрия вместе с Германией напала на Югославию и венгерские войска оккупировали югославскую территорию, а после 1948 года именно в Венгрии антиюгославская пропаганда достигла высшей точки. Ввиду всего этого, по его словам, «было бы невозможно объяснить югославскому народу отказ от большей части претензий к Венгрии» [266] . Хотя первоначально заявленная претензия на выплату 523 млн долларов была со временем уменьшена Югославией до 200 млн, а затем и до 150 млн, Венгрия сочла завышенной и эту сумму, переговоры зашли в тупик и отношения настолько обострились, что в Белграде в конце 1955 года всерьез задумывались над тем, чтобы отозвать из Будапешта большую часть югославского дипломатического корпуса [267] . Проблему удалось урегулировать только 29 мая 1956 года, когда было подписано соглашение, по которому Венгрия обязалась в течение 5 лет погасить товарными поставками задолженность Югославии в размере 85 млн долларов США. В подписании этого соглашения сыграла свою роль обоюдная заинтересованность в реконструкции хорватского порта Риека, которому после восстановления нормальных двусторонних отношений снова предстояло стать «морскими воротами» Венгрии (Югославия рассчитывала на поставку из Венгрии оборудования, с помощью которого можно было бы увеличить пропускную способность этого порта на Адриатике, чего очень хотели и в Венгрии) [268] . При этом сумма выплат, установленная в ходе переговоров, по-прежнему расценивалась венгерским общественным мнением как завышенная. 24 июля венгерский журналист в беседе с советским дипломатом В. А. Крючковым (впоследствии председателем КГБ) говорил, что, хотя рабочие и положительно относятся к нормализации отношений с Югославией, нередко можно слышать, «не слишком ли велика плата в 85 млн долларов за оскорбления, нанесенные Тито в период недружественных отношений стран демократического лагеря с Югославией» [269] .