Чтение онлайн

– В том вердикте, - сказал лектор, философски выгибая бровь, - в том вердикте, который выносят некоторые нашему современнику, утверждая, что он сух, есть своя логика. Да, да, дорогие мои, как это ни парадоксально.
– Парень растянул улыбку и бросил кокетливый взгляд в сторону наших девчонок. Мы навострили уши.
– Стремительная наша действительность, - продолжал он набирать высоту тона, - не позволяет собраться "в узел", происходит распыление эмоций. Сегодняшние молодые люди влюбляются и переживают, может быть, ничуть не меньше, чем шекспировские Ромео и Джульетта. Но нынешний Ромео исполняет в жизни далеко не единственную роль влюбленного...

Я покосился на девчат: слышите, Ромео и в подметки нам не годится с его "ахами"! Но девчата завороженно смотрели на лектора.

– Да, да!
– Парень повел покровительственным жестом.
– Кроме всего прочего, современный молодой человек учится, и учеба требует от него огромного умственного напряжения. Успех или неудача, скажем, двойка в дневнике, - при этом лектор сочувственно поджал губы, - пробуждают в Ромео определенную гамму чувств. В результате он не в состоянии, хотя это ему и хочется, всю силу эмоций сосредоточить на предмете своей любви. Поэтому он начинает определять место Джульетты в своих планах: высчитывает, когда сможет с нею встретиться, сколько ей времени уделить...

– Чепуха, - громко шепнул Борис, - чушь какая-то!

У Бориса всегда крайности - то сидел как пришитый, то, видите ли, не нравится.

– Для современного молодого человека, - лектор посмотрел в нашу сторону и, как мне показалось, столкнулся взглядом с Борисом, - девушка не какое-то таинственное существо, спрятанное подальше от его глаз на женской половине дома. Для него она прежде всего партнер по работе и учебе, человек, с которым он постоянно вступает в деловые отношения. Можно согласиться с тем, что мы потеряли и продолжаем терять некоторые из аксессуаров платонической любви: мечты, вздохи на расстоянии, романтику тайных встреч и так далее. Зато мы обрели нечто большее. Мы любим не форму, а содержание, и духовная близость стала условием, а не маловероятным следствием отношений мужчины и женщины.

При этих словах Николай Григорьевич подкашлянул - мы, конечно, поняли: ему не понравились "мужчины и женщины", в нашем школьном обиходе они почему-то старательно опускались.

После выступления лектора девчатам нашим пришлось трудновато. Но зря они старались - мы их почти не слушали: заранее знали, что скажут дежурные ораторы. И когда Николай Григорьевич для проформы спросил, есть ли еще желающие выступить, наступила традиционная пауза, благовоспитанно выждав которую, мы обычно срывались с мест.

– Ну, так есть желающие?
– повторил вопрос Николай Григорьевич. И сделал он это, скорее, для гостя-лектора, чем для нас. Откуда им быть, желающим? Кто заранее готовился, тот уже выступил.

Я схватился за крышку парты и уже приготовился к прыжку к двери, как вдруг услышал голос Бориса.

– Разрешите мне!

Что такое он еще надумал? Я опасливо взглянул на друга.

Борис шагнул из-за парты в проход, чтоб прямее стоять, заложил руку за борт куртки, как бы подчеркивая основательность того, что он собирается сказать, и исподлобья взглянул на лектора. Я-то знал, спокойствие показное. Борису стоило немало усилий, чтобы собрать себя в кулак. Но делал он это мастерски.

– Я в корне с вами не согласен, товарищ лектор, - произнес Борис не своим, вдруг осевшим от волнения голосом.

Зал шевельнулся и затих.

– В век космоса и кибернетики, - Борис прищурился, что-то вспоминая, - как справедливо заметила однажды "Комсомолка", людям нужна душистая ветка сирени. Я имею в виду любовь.

"Молодец, Борис, - подумал я, - отбрил так отбрил".

А Борис развивал свою мысль дальше.

– По-вашему выходит, что аксе...
– тут Борис запнулся и почти по слогам выговорил это ужасно ученое словечко, - аксессуа-ры... платонической любви утеряны. Мол, ни вздохов, ни переживаний... Я думаю, наоборот: чем больше в нашей крови логарифмов, тем поэтичнее любовь.

Я обомлел: "Во дает Борька! Откуда такие слова?"

А мой друг уже обрел свой голос и продолжал без тени робости.

– Мне кажется, - сказал Борис, - в нашей крови еще мечутся гены дуэлянтов. Оружие носить и применять запрещено, конечно. Но случись настоящая любовь... Настоящая! И каждый из нас готов вызвать на моральную дуэль любого, кто попытается оскорбить святое чувство.

Я увидел, как Николай Григорьевич привстал, но не решился перебить Бориса. А по рядам бежал шелест, как в лесу по верхушкам деревьев перед грозой. Язык у Бориса подвешен, ничего не скажешь. Слово бросит - и в классе пожар. Вот так однажды он взбудоражил нас перед уроком английского языка. И доказал, что лучший способ показать строптивой "англичанке" характер - уйти с урока. Бедные преподаватели иностранных языков почему-то им больше всех досаждают ученики.

Борис произнес тогда страстную обличительную речь. Но на другой день, когда мы по очереди ломали шапки в учительской, пытаясь загладить проступок, Бориса среди наказуемых не оказалось. Не пришел по уважительной причине. Попросили справку - представил: действительно был болен. Из чувства мальчишеской солидарности выдать "главаря" мы не посмели.

На диспуте Борис, судя по всему, опять был в ударе.

– Так что...
– Борис мельком (но я-то знал, лишь один я знал, куда тоньше лазера метнулся его взгляд. Отсверком, тоже видимым только мне, ответили Борису глаза Гали Скороходовой, сидевшей позади у самого окна) взглянул назад, - так что не перевелись еще д'Артаньяны. И крепка рука на эфесе. И...
– Борис помолчал, но закончил совсем прозаично: - Были ведь случаи, что люди бросали школу. Из-за любви...

– В нашей школе не было! Вы преувеличиваете, Кирьянов, - раздался в тягостной тишине голос учителя.

Но спичка была брошена. И задымился, вспыхнул спор. Говорили много, допоздна. Лектор уехал раньше, чем мы разошлись. Только Николай Григорьевич терпеливо дождался, пока мы разберем свои пальто в раздевалке. Недовольный был вид у нашего классного руководителя. Борис выбрал момент, подошел. Не надевая шапки, сказал извинительно:

– Может, я что-нибудь не так, Николай Григорьевич... А? Так я не от себя, честное слово. Для затравки...

Вот чудак! Зачем надо было извиняться - это же диспут, а не урок. Николай Григорьевич пожал плечами.

После диспута, по дороге домой, я все осаждал Бориса.

– Про Ромео вопрос вроде бы ясен, но мы другую сторону медали не рассмотрели. Где Пенелопы, - спрашивал я у него, - Дездемоны где? А Джульетты? Где те, которых, как говорил Маяковский, надо ревновать к Копернику?

Борис опять тянул мочало - начинай сначала.

– А где Одиссеи, где Отелло, где Ромео?
– парировал он.
– Да, в мире происходит девальвация чувства, но виноваты в этом прежде всего мы, мужчины.

Про девальвацию - это он загнул, козырнул очередным словечком, как тот лектор.

– Мы, мужчины, - повторил Борис, - слишком омужичились, потому и женщины так индифферентны.
– И тут же подкрепил этот довод: - Вот, допустим, на танцах. Ты подходишь к девчонке и приглашаешь ее танцевать. Она отказывает. Что тебя в данном случае рассердило? То, что она не пошла с тобой танцевать? Ничего подобного. То, что уже все кружатся, а ты остался стоять остолопом. Но ты не стоишь. Ты тут же приглашаешь другую. И тебе все равно, и той, которая отказала, безразлично. Просто ты не пришелся ей с первого взгляда. Или совершил ошибку, когда приглашал.