Чтение онлайн

Рис. 13. Графические и археологические данные к истории вепсских построек.

1 — план избы XVII в. из Старой Ладоги (по В. И. Равдоникасу); 2 — вепсская курная изба (по В. И. Равдоникасу); 3–6, 8 — изображения построек на плане Тихвинского посада; 7 — план ливвиковской избы-двора (без сеней).

Однако и в XVII в. жилые постройки с двухчастной планировкой, выражаемой формулами И — Д или И — ДС, не были, конечно, единственным типом жилого комплекса. Вероятнее всего, в них жили бедняки, не имевшие возможности срубить более добротные дома. В историко-культурном отношении такие жилища могут быть отнесены к более раннему периоду — это вполне допустимый случай ретроспекции, основанной как на факте сравнительной простоты рассмотренного типа жилого комплекса, так и на том соображении, что в жилищах беднейших слоев народа зачастую пережиточно сохраняются весьма архаические черты.

Развитие деревянного зодчества на Севере в XV–XVIII вв. достигло больших успехов. Судя по сохранившимся культовым постройкам (церковь Лазаря Муромского рубежа XIV–XV вв.,[41] сооружения Ильинского погоста на Водлозере XVIII в., церковь в Мегреге близ Олонца XVI в., церковь в Гимреке севернее Свири XVII в., изумительные ансамбли Кижского погоста и Вытегры XVIII в.[42]), а также учитывая факты проведения таких значительных строительных работ, как сооружение Олонецкой крепости в 1649 г. и восстановление ее после пожара 1668 г., постройка Петровской слободы и завода, Лодейнопольской судостроительной верфи, можно сказать, что местные зодчие и плотники-крестьяне накопили немалый опыт возведения весьма сложных конструкций, а это в свою очередь не могло не сказаться на формировании традиции деревенского строительства. Весьма вероятно, кроме того, что прогресс деревенского домостроительства обусловливался и социальными причинами: сохранением большой семейной общины, некоторым развитием складничества, развитием патронимальных отношений, что в процессе «собирания» построек в единый комплекс неизбежно вело к увеличению объема и числа жилых помещений.

Все это вызвало усложнение планировки жилых комплексов, которые приобретают теперь трехчастную или даже четырехчастную композицию, выражаемую формулами:

Основанием для составления этих формул послужили данные как графических, так и письменных источников. На плане Тихвинского посада (рис. 13, 8) изображены четыре избы, соединенные не то посредством сеней-дворов [формула (1)], не то отдифференцировавшихся сеней [формула (2)]. В последнем случае приходится предположить, что двор должен был находиться несколько поодаль. Ясно, что перед нами два жилых комплекса, лишь случайно соединенных вместе. Вообще трехчастные композиции на плане Тихвинского посада не редкость. Значительно менее выразительно, но тоже достаточно отчетливо и ясно они представлены на плане Олонецкой крепости последней четверти XVII в. Немногочисленные сохранившиеся и обследованные этнографически вепсские и южнокарельские избы XVIII в. имели по большей части ту же трехчастную композицию [формула (5)].

Сведения, сообщаемые письменными источниками, всего более отражают бытование жилищно-хозяйственных комплексов, соотношение отдельных элементов которых удобно выразить формулами (3) и (4). В одних случаях в документах говорится о таком сочетании этих элементов, при котором отсутствуют сени, но наличествует двор: «Яз на тот деревенской участок построил избу и двор и с хлевы»; или: «Деревни Устиновские Бориска Харитонова дворишко, изба и клеть ветхая со всею дворовою связью»(формула (3)]. Вероятно, подобные дворы, как и в рассмотренных выше типах построек, служили также и сенями, будучи еще функционально неразделены на два отдельных сруба. В других случаях в актах употребляется более расширенная, но весьма стабильная словесная формула, в которой упоминаются также и сени: «У Петрушки Кирилова хоромного строенья изба, сени и клеть дворовая, двор и со всею дворовою связью» [формула (4)]. Из всей совокупности наличных данных с несомненностью следует тот вывод, что к XVII–XVIII вв. у самих вепсов и на территориях, смежных с областью их расселения, были уже распространены слитные комбинации жилых и частично хозяйственных построек, объединенные в едином строительном комплексе (дом — двор). Отсюда видно, что имеющий хождение взгляд, согласно которому «в отношении XVII в. вообще еще преждевременно говорить о каком-либо типе застройки двора… так как дворы еще не сложились…, постройки еще не были собраны в единый комплекс, а оставались раздельно», находится в противоречии с нашими фактическими данными и не может быть распространен, по крайней мере в нынешнем его виде, на изучаемый нами район применительно к названной поздней дате (XVII в.). Другой очевидный вывод состоит в том, что при довольно четко выраженном принципиальном сходстве деревенского домостроительства в пределах изучаемого района наблюдается бытование значительного числа конкретных вариантов соединения в комплексах отдельных жилых и хозяйственных построек (изб, клетей, сеней, дворов и проч.). Изба в таком комплексе представляла собою, хотя и важнейший, но далеко не единственный элемент «хором».

У нас очень немного данных для подетальной характеристики каждого элемента «хором». Высота построек, как можно судить по графическим материалам, весьма сильно варьировала (от 6 до 10 венцов в жилых постройках и от 5 до 14 венцов в хозяйственных). При этом изба и двор по высоте почти никогда не совпадали: двор возводился либо выше, либо ниже избы. Крыши делались двускатные тесовые (по этнографическим данным, впрочем, вероятнее предположить бытование в ту пору у вепсов соломенных крыш). На крышах нигде не видно труб или дымарей. Следовательно, печи были лишены дымоходов и топились по-черному. Конструкции печей восстановить теперь уже невозможно, но, судя по нашим этнографическим наблюдениям, первоначально вепсы складывали печи-каменки, а позднее, но не позже XVIII в., стали устраивать глинобитные печи.[43] Окна в избах и хозяйственных постройках «хором» прорубались двух типов: маленькие «волоковые» и большие «красные» или «косящатые». В фасадной стене делали от одного до трех окон. Часто среднее окно было «красным», а боковые — «волоковыми». Высота расположения окон также сильно варьировала в зависимости от высоты самих построек. Можно думать, что потолки в жилых помещениях настилались из бревен-кругляшей, подобно тому как это делалось южными и средними вепсами еще несколько десятилетий тому назад. Вокруг «хором» устраивалась косая изгородь (aid), которая хорошо видна на плане Тихвинского посада.

Помимо «хоромного строения», в составе крестьянского двора (в административно-фискальном и хозяйственном значении этого термина) входили и другие постройки — амбары, снопосушильни, клети, промысловые избушки, мельницы и проч. Впрочем, каждый отдельный двор лишь в редких случаях являлся обладателем всех названных построек одновременно. Скорее всего, каждый двор располагал лишь некоторыми из них, в зависимости от уровня хозяйственного благосостояния и от примитивной деревенской специализации хозяйства.

Видимо, при каждом дворе имелся амбар (ait). Многие хозяйства располагали также «полевыми клетями», в которых хранили некоторый полевой инвентарь, а также, вероятно, часть урожая. В окрестных лесах вепсы-охотники устраивали свои промысловые становища: «Да от той Насоновской деревни на диком лесу за 2 версты нашли пристанищо, а живота в нем и порознь в лесу нашли: ржи молоченой 10 четвертей, овса то ж число, да пшеницы в сенях с четверть, муки ржаной и житной и овсяной полтретьи четверти, кудели 3 пуда, сетей лососьих и сиговых запускных 17 да сить неводная с полукнеей, продолников и заечьих сетей с пуд, двои оралние сошники да двои косулние, пороху по сметя с фунт, да коренье и травы». По-видимому, это была постройка, одновременно использовавшаяся и в качестве промыслового становища, и как полевая клеть. Специальные «рыбачьи избушки», большое число которых сосредоточивалось в местах сезонного промысла, в конце XVIII в. между Оштой и «Свирским устьем» (т. е. истоком р. Свири, — В. П.) наблюдал Н. Я. Озерецковский.

В источниках, относящихся к области расселения вепсов, как это ни странно покажется на первый взгляд, не встречено упоминаний бань (kul’bet’). По-видимому, их в тот период у вепсов еще не было. Единственный случай упоминания бани («мылни») приурочивается к г. Олонцу, где такая постройка в конце XVII в. сооружалась на дьячем дворе. Это обстоятельство находит себе объяснение в этнографическом материале. И в XIX в. бань у вепсов насчитывалось очень немного. Зато до самого последнего времени у южных и средних вепсов удерживался обычай мыться (собственно, париться) в больших русских печах — в избах.

Из числа прочих хозяйственных построек, которыми владели крестьянские семьи, возможно, во многих случаях несколько дворов совместно, должны быть названы риги (riV) и гумна (gomin). По письменным источникам, к сожалению, нет возможности проследить, какие реальные постройки скрываются за этим терминологическим различием. Гумна, изображенные на плане Тихвинского посада, во многом напоминают аналогичные постройки средних вепсов, у которых эти сооружения состоят из двух частей — риги (т. е. сушильни для снопов с черной печью и расположенными над нею колосниками) й приставленного к ней почти вплотную гумна, возведенного на длину двух бревен, соединенных перерубом, и предназначенного для молотьбы и веяния. Тот факт, что обе эти постройки не срублены вместе, а лишь приставлены одна к другой, быть может, связан с тем, что их соединение не является исконным. У северных вепсов и южных групп карел риги представляют собою однокамерные постройки без гумен. Не исключено, что и у всех остальных вепсов сначала появились однокамерные риги, и лишь позднее, в результате русского влияния, имело место усложнение их плана и конструкции.

Имелись у вепсов и мельницы (водяные). С их изображениями мы встречаемся на плане Тихвинского посада и на одном из клейм иконы Александра Свирского конца XVI в.

Подытоживая изложенные сведения о постройках, попытаемся очертить общий контур их истории у вепсов в послекурганную эпоху. Несомненно, изменения коснулись прежде всего техники их возведения. Уже в курганное время вепсы умели сооружать срубы, и этот способ соединения углов построек довольно скоро стал преобладающим, но еще долго держался и далеко не сразу был окончательно вытеснен метод закладной или столбовой техники, с помощью которого еще в XVI–XVII вв. сооружали постройки хозяйственного назначения, а частью, вероятно, и жилые помещения. Другая сторона развития вепсских построек, в особенности жилых, состояла в их постепенном превращении из землянок или, точнее, полуземлянок в наземные сооружения, хотя и в этом отношении не следует впадать в преувеличение, так как углубленные в землю жилища продолжали бытовать довольно долго.

Логическим следствием изменения техники домостроительства, обусловленным в свою очередь повышением роли земледелия и животноводства в хозяйстве вепсов, явилось постепенное развитие планировки жилищ, появление двухкамерных построек, близких по типу к староладожской избе XVII в., раскопанной В. И. Равдоникасом, в которых уже выделялась небольшая хозяйственная пристройка, игравшая одновременно роль сеней и двора.

Рядом финских этнографов и языковедов XIX в. была выставлена концепция, в русской этнографии поддержанная авторитетом H. Н. Харузина, согласно которой исходным пунктом развития срубных жилищ финно-угорских народов вообще, и их прибалтийско-финской группы в особенности, признаются постройки типа северной бани, риги и т. п. Оставляя в стороне вопрос об общем значении этой концепции (отметим лишь мимоходом ее ограниченно эволюционистский характер, игнорирование ею особенностей культурно-исторического процесса каждого отдельного народа, применение при анализе конкретного материала формально-типологического метода, который допускает сближение и сопоставление совершенно различных по типу и назначению построек, обращая внимание лишь на формальное сходство в планировке), укажем, что данными истории культуры вепсов она не подтверждается.