Чтение онлайн

Вот и его звезда погасла. Несравненная. Единственная. Его Фаина. Упала, как камень в волны: в ту же секунду океан сомкнулся над нею, и краткий миг ее жизни был забыт. Как это она говорила перед смертью — с дураками весело жить? О! Совсем не весело.

Так он думал. Это было то необходимое и верное, но — вот беда! — единственное знание, которое он вновь приобрел.

Приходили какие-то люди — наследники. Трясли платья, еще пахнущие ее духами. Каждую вещь записывали. Саша сидел и молчал. Попалась икона, человек в резиновых сапогах долго вертел ее так и сяк.

Саша вырвал у него икону из рук и спрятал под пиджаком.

Испокон веков влюбленных разделяли рвы: социальные, расовые, религиозные, сословные — каких только не было рвов! Но любовь имела дерзость существовать не только рядом со смертью, но даже с нею в обнимку. «Любовь, любовь! Когда же ты заключишь союз с благоразумием?» Разве что-нибудь неблагоразумное было в любви Фаины и Саши? А может, рвы есть и сейчас? Не все еще засыпаны?

Я в растерянности: не могу объяснить своего же героя. Нелепость какая — стал попом! Наверное, я недостаточно глубоко вторгаюсь в жизнь. Может, я боюсь ее? В самом деле, как жить?

Я смотрю в туманное пространство, куда уходит дорога моей судьбы. Я выхожу на свою дорогу и вижу впереди звезды. Предчувствие радости легонько толкнуло меня изнутри. Это ожидание побед, которые обязательно будут. Но как обширно пространство, если оглядеть его разом! Было бы жутко даже, если бы не звезды, которые горят впереди и зовут. «В путь!» — зовут они, и я делаю первый шаг. Теперь бы только не сбиться, только бы не заблудиться, только бы одолеть. Одолеть, говорю я себе, ибо по дороге жизни не ходят, пританцовывая под наигрыш прописного оптимизма. Здравствуй, жизнь! Я очень люблю тебя. Я боюсь тебя. Я навек твой почтительный ученик.

Люминесценция!

Люминал.

Люкс.

Люмпен-пролетариат…

Слова «Люцифер» в словаре не было. Люба отложила книгу.

Ночь была полна тревоги. В комнату проникал посторонний свет. Он шел издалека — с той стороны реки. Большая, прожекторной силы лампа двигалась там то вверх, то вниз, то еще как-то вбок. Люба долго не могла догадаться, что это такое. Наконец она успокоилась, остановившись на том, что кто-то, видимо, укрепил лампу на стреле экскаватора.

Здесь, в комнате, свет этой лампы производил странное действие. Тени домов, деревьев и тень забора стремительно возносились к потолку, сползали куда-то в сторону и пропадали. Затем следовала минута кромешной тьмы, после чего одним махом взлетали на потолок какие-то другие деревья, соседская голубятня, чья-то труба с флюгером. Тюлевая занавеска не спасала. От теней этих кругом шла голова.

Сильно и четко постучали в окно. Люба встала. В темноте ничего не разглядеть.

— Кто там?

— Это я, Надя.

— Что тебе?

— Открой — вот что!

Тихонько, чтобы не разбудить мать, Люба вышла в сени и отодвинула засов.

— Ты зачем пришла?

— Молчи!

В комнате Любы она разделась не спеша, как у себя дома. Все-таки здесь она была уже не дома. Люба молча наблюдала за ней.

— Дверь получше закрой, — сказала Надежда.

Люба не шевельнулась. Тогда Надежда притворила дверь сама, зажгла свет и выставила на стол новенькие туфли.

— Нравятся?

Люба промолчала.

— Хотела с Лешкой прислать, да уж нет, думаю.

— Я тебя ни в чем не попрекаю.

— Тогда возьми и носи. Мы со Степаном решили тебя одеть. Красивая девушка, а ходишь как не знаю кто. Вот кладу тебе еще в сумку десятку. Матери смотри не болтни, а то в церковь снесет.

Отказалась Люба мягко, без вызова. Она только отрицательно покачала головой. Упорство ее было тем упорнее, чем тише. Надежда вот-вот готова была взорваться. Но Люба не давала ей повода и тем держала инициативу. Делать нечего, Надежда соглашалась. Она сидела такая кроткая-кроткая. Сила против силы — вот что тут было. А наружно глядеть — согласие.

— Давай-ка, Любушка, кончай дурить. Ты гордая. Это хорошо, никто не говорит. Но все-таки нельзя так. Уперлась лбом в стену. На вот, дескать, возьми меня. А это не гордость, а глупость. Надевай-ка туфли, платье свое в горошек. Пойдем к нам на новоселье. Нас ждут. Ложиться спать в девятом часу со старухами! В субботу!

Люба отказалась — так же, как и перед тем.

Пряча вздох, Надежда отвернулась к столу. На случайном листке среди рожиц и завитушек она прочла: «Кто такой Люцифер? Кто такой?» Надежда глянула на сестру и вздохнула еще раз: черт знает чем забита голова!

— Ну что ж! Ты, конечно, сама себе госпожа. Что скрывать — я хотела тебя увлечь как-нибудь, перетянуть к себе. Чтобы и ты жила по-моему. С уверенностью, с ясной головой. И с бодростью.

— Оставь, пожалуйста! — сказала Люба в окно, в темноту. — Что это такое — уверенно жить? Уверенно ходить по головам? И бодрость — тоже… Попросту это наглость — бодрость твоя. Вот и все.

— Ты еще ясность не расшифровала, — мрачно напомнила Надежда.

Люба живо обернулась к ней.

— Ясность? Когда в голове ничего нет, такая голова тоже считается ясной.

Надежда усмехнулась: востра!

— Может, в этом и есть какая-то правда, — сказала она. — Но только какая-то, слышишь? Не вся. Смотри не ошибись.

Люба стояла у окна и глядела в темноту. По тому, как она стояла, Надежда поняла: уговаривать ее — пользы не будет. Она положила туфли в коробку.

— Ну что ж, новоселье не работа, не школа. Можно и не ходить.

Затем коробку с туфлями она поставила на этажерку и надела пальто. Что можно сделать еще? Все, что могла, она сделала.

— Я и в школу больше не пойду, — сказала Люба.

— Это еще почему?

— Так. Кончилась моя школа.

— Как это кончилась? — оторопела Надежда. Вдруг ее прорвало: — Говори толком — что ты еще натворила? Что же это такое? Ну, ты можешь человеческим языком объяснить?

— Не пойду — вот и все. Чужая она мне.

— Чужая! — всплеснула руками Надежда. — Я ей чужая. Школа ей чужая. Кто ж тебе свой-то? Не поп ли твой длинноногий?

Люба резко обернулась и стала перед сестрой — лицом к лицу.