Чтение онлайн

– Будем надеяться, инопланетяне не повторят той же ошибки, – усмехнулась в ответ ла Флер.

“Сука!” – подумал Стивен и бросился бежать, испугавшись собственных мыслей. В голове его словно кружила стая волков. Никогда раньше он не осознавал так отчетливо, насколько неразделимы любовь и ненависть, желание и насилие. Сука! Почему она не пошла с ним?

Она должна была пойти с ним! Какого черта она вообще поперлась на этот корабль? Оставалась бы в своем Сиэтле и работала бы до потери пульса. У нее это отлично получалось. Пускай сидела бы дома, пытаясь понять, почему ее романы вечно кончаются крахом. Пускай ждала бы и терпела, утешая себя тем, что все могло быть еще хуже. Но она отправилась с ним в этот полет! Так почему же теперь не пошла с ним? Зачем настаивает, чтобы он присоединился к этим грошовым диктаторам, к этой кучке неудачников? Она что, не понимает, как нужна ему сейчас? Как нужна ему женщина, которой можно доверять?

Может, все дело именно в этом? Она не хотела быть нужной, поскольку эта потребность превращалась в требование служить и покоряться. Она предпочитала быть нужной в рамках своей профессии. Пятнадцать лет он видел, как она уходила от мужчин, которые считали, что слова “ты нужна мне” равносильны признанию в любви.

Но неужели она не понимает, что сама будет виновата, если…

Он мог быть сейчас в горах. В северо-западной сельве, среди громадных секвой. Он мог бы пережить там зиму – и зиму, и полицейское расследование, и погоню. И зачем он не скрылся в горах?

Стивен внезапно содрогнулся, до боли отчетливо вспомнив взрыв внутри тела, фонтан крови, осколки раздробленной кости… По спине пробежала дрожь. В сумерках полупьяный охотник принял его за оленя. Стивен до сих пор чувствовал удар пули в ночных кошмарах, а когда просыпался, ему казалось, будто холодный пот на лице – это кровь, и он содрогался в предощущении агонии. Он помнил круглое розовое лицо охотника, глядевшего на него сверху вниз, как луна. Иногда после ночных кошмаров Стивен думал о том, как он устроит охоту на своего мучителя.

Судья был очень снисходителен. Охотник и его друзья изо всех сил старались помочь Стивену, оказали ему первую помощь, а потом три часа несли его вниз по тропе. Один из них сразу после этого перенес инфаркт и на суде выглядел очень усталым. Изредка он бросал виноватые взгляды на Стивена, и было ясно, что он понимает его, как может понять только человек, тоже переживший сильную боль и страх близкой смерти. Но судья объявил, что, несмотря на их проступок, они сделали все, что смогли, чтобы загладить свою вину. Фактически это прозвучало как “ступайте и больше не грешите”. Стивен, собственно, и не разочаровался; он давно потерял веру в правосудие. Но он навсегда сохранил в памяти образ Флер, как она, стоя в строгом черном костюме, с гладко зачесанными кверху и собранными в пучок блестящими волосами, вдруг крутанулась на высоком каблуке и плюнула на ступеньки здания суда. Она презирала пьяниц и насильников, а также всех, кто их защищал.

Поэтому он не скрылся в горах. С него хватило той охоты.

Стивен сел на корточки и оперся локтями на колени, чтобы уравновесить тяжесть рюкзака за спиной. Он умышленно вызвал в памяти свою комнату в подвальном помещении в Сиэтле и карты на всех четырех стенах. Карты земного шара, на которых были показаны переселения народов в античные времена и в эпоху великих географических экспедиций тринадцатого, четырнадцатого и пятнадцатого веков, после открытия Америки. Карты Луны, Марса и Венеры. Все исторические границы, открытые и раздвинутые первопроходцами. Стивена всегда утешала надежда найти какое-то тихое место – свободное, пустое, не принадлежащее никому. Эта надежда успокоила его и сейчас. Стихли назойливые голоса, в том числе женские и детские вопли. В этот момент он даже Флер простил. Даже о горах перестал мечтать.

Сунув руку в боковой кармашек рюкзака, Стивен вытащил блокнот. Перед глазами у него были карты – карты этого места и звездные карты, которые он составит. Они, как щит, будут охранять его от вторжения людей и приступов собственной злобы.

Продолжаю писать в тот же день. По-моему, я кое-что открыла. Дядя Стэн гордился бы мной. Хотела бы я знать, взяли его в команду или нет… В последний раз, когда мы разговаривали с ним, он беспокоился, как бы его не забраковали из-за мигреней. Но я думаю, у него просто разыгрался комплекс неполноценности из-за того, что его окружают эти качки с военной выправкой. Поскольку Дэйв и Джонни росли у меня на глазах, мне кажется, я понимаю, что с ним происходит. Он так и не освободился от влияния своего квартала, в котором верховодили такие же верзилы. Чтобы стать там главарем, ты должен быть сильным, безжалостным и подлым. При всем своем уме дядя Стэн до сих пор комплексует, хотя он сделал все, чтобы вырваться из этого болота. В общем, если он не улетел, это письмо адресовано и ему тоже.

Дело было так. Я сидела и отдыхала – до того я бродила по окрестностям, разглядывая все и вся, но потом у меня заныли лодыжки, – короче, я сидела и терла пальцами серую каменную стену, пытаясь понять, что я при этом чувствую. И тут я заметила, что от моих пальцев на стене остались бороздки. Я не могла с точностью сказать, что их не было раньше, поэтому я чуть передвинулась и попробовала снова. На сей раз я терла сильнее, и в стене образовалась небольшая ложбинка. Я стала экспериментировать: терла то сильнее, то слабее. И вот что я обнаружила: когда трешь сильно, получается ямка, когда слабо – бороздка. Все зависит от силы и скорости трения. Так что теперь я сижу у стены за карликовыми деревьями и делаю лестницу. Прямо надо мной есть пещера, и отсюда она кажется зеленой внутри. Может, там и. правда есть какая-то растительность? Я хочу подняться туда и посмотреть. Моя лестница по крайней мере наполовину скрыта деревцами, а поскольку свет здесь не дает теней, то ее практически не видно со стороны. Мам! Ты помнишь, как работала уборщицей, когда я была маленькой? Ты тайком брала меня с собой и грозила всеми карами небесными, если я хоть что-нибудь трону пальцем, а потом сажала меня на газету вместе с моими бумажками и цветными мелками, словно не приученного к порядку щенка. И хотя я порой завидовала людям, у которых было все, чего не было у меня – особенно если в доме были дети и я видела их игрушки, – гораздо чаще я балдела при мысли о том, что я здесь, а никто об этом не знает. Я словно ненадолго воровала частички их жизни. Я стала чемпионом по тайному проникновению в разные места. Теперь я собираюсь проникнуть в пещеру…

И я туда проникла! (Пишу на следующий день.) Я закончила свою лестницу ночью, во тьме. Это было немножко опасно, зато быстро. Если тереть камень в нужном направлении, он просто разлетается у тебя под пальцами. Я прорыла ступеньки доверху, а потом залезла в спальный мешок и задала храпака, пока кто-то не включил свет. Пальцы у меня покраснели и болят, а кисти ноют так, будто я печатала три дня не переставая. Я просто лежу и думаю о том, как я буду подниматься и спускаться, когда мой живот станет гораздо больше. Даже сейчас карабкаться по лестнице – небольшое удовольствие. Может, прорыть что-нибудь вроде туннеля?

Что же до моей пещеры, то она далеко углубляется в стену, и там полно карликовых деревьев. Они немного похожи на рождественские елки, хотя едва достают мне до груди и, как гусеницы, покрыты пушком – мягким и чуточку колким. Пол здесь тоже весь зеленый. Вдоль одной из стен сочится вода; думаю, что смогу смастерить себе нечто вроде водопровода. Уже выбрала местечко подальше от воды, где устрою отхожее место. Представляете, что я забыла взять с собой? Туалетную бумагу! Так что я срезаю с пола этот мох или лишайник и пользуюсь им.

Одна из стен в пещере большая и гладкая – ну просто создана для рисования! Я хочу показать инопланетянам наше искусство – и пускай они покажут мне свое. Помните стенную роспись в центре города, над которой я работала летом пару лет назад, когда решила стать художником-урбанистом? Я так и не передумала, несмотря на то что все вокруг компостировали мне мозги разговорами о выборе нормальной карьеры. В школе меня не считали шибко талантливой. Ребята в основном рисовали бездомных стариков и голодающих детей, и это были красивые, композиционно уравновешенные картинки, какие они видели на экранах телевизора. А я никогда не рисовала то, что показывали по телеку. Я рисовала то, что видела и чувствовала сама. Может, я просто слишком молода и ничего не понимаю, а может, они правы, и у меня нет никакого таланта: в моих картинах всегда чувствуется напряжение, в то время как искусство должно быть легким. Мистер Розен был единственным учителем, которому нравились мои работы, хотя он говорил, что я рисую так, как по идее должна рисовать лет через двадцать. В моем возрасте, говорил он, нужно изображать все мерзости этого мира так, словно только начинаешь открывать для себя, насколько печальная штука жизнь. А я, говорил он, рисую так, будто я всю жизнь знала, насколько печальна жизнь, и поэтому моя живопись полна и юмора, и злости. Он говорил это отчасти в шутку, а отчасти предупреждая меня… только не знаю, о чем. Взрослые всегда как-то странно относятся к детям вроде меня. Словно мы потеряли свою невинность – и поэтому достойны жалости. Но если наша невинность так драгоценна, почему они палец о палец не ударят, чтобы защитить ее? Почему те же самые люди, которые разглагольствуют о бесценной невинности детства, голосуют так, что моей маме не под силу было собрать денег, чтобы увезти нас из Скунсова переулка? Ну что она могла сделать, скажите на милость? (Мы все знаем ответ: в нашей гребаной общественной системе женщина способна заработать себе на жизнь только лежа на спине.)

Знаете, я сижу тут и думаю, что мне давно следовало записывать свои мысли. Наверное, я не записывала только потому, что эта дура, семейный психоаналитик Кларис, все время советовала мне этим заняться. Она твердила, что никто не будет читать мой дневник – с таким видом, словно делала мне большое одолжение. Да это же естественно!.. Когда я изливаю свою злость на бумаге, мне становится легче – не потому, что злость проходит, а потому, что я начинаю понимать, на что именно я злюсь. Я написала об этом и обнаружила, что вовсе не злюсь на весь мир. Есть вещи, которые не вызывают у меня злости. Я знаю, что вести дневник считается девчоночьим занятием, а ты скорее дашь себе выдернуть все ногти, чем уподобишься девчонке, но, ей-богу, попробуй, Дэйв. Постарайся не слушать всю эту мутотень насчет девочек и мальчиков. Если бы я вела себя так, как положено вести себя девочке, меня бы здесь не было. Ладно, бывайте, пока.