Чтение онлайн

– О, зависть, на какие только ужасы ты способна! – мрачно воскликнул Атто. – О, зависть солдата, как жестоки твои преступления! О, обида офицера, как подлы твои деяния, как трусливы и коварны! Сколько невинных бойцов послала ты на смерть обманом! Сколько храбрых полководцев ты привела в военную тюрьму, чтобы заменить их лентяями и малодушными! Скольких сержантов ты предательски погубила во рвах Ломбардии, в снегах Баварии, в холодных бродах венгерской реки, чтобы обвешать медалями их врагов! Настоящий преступник – вовсе не маркграф Баденский. Это ты, зависть, чудовище без лица, покончившее с карьерой и жизнью графа Луиджи Фердинандо Марсили, сделав из него бесчестного ренегата. Ты чудовище, убивающее выстрелом в спину, клевещущее на правых, поддерживающее ничтожеств, из-за которого исчезает провиант, распространяется неверная информация о враге, посылается на фронт негодное оружие, отказывающее осажденным в помощи, передающее ложь комендантам. Битва за битвой, война за войной растаптываешь ты героев и поглощаешь даже самую память о них, с любовью укрепляя тылы их завистников, малодушных, трусов: они призывают тебя и с твоей помощью стремятся к уничтожению добра.

Атто умолк. Старый кастрат, конечно, никогда не сражался сам, однако голос его дрожал от возмущения тех, кто представляет собой жестокость войны. А вопросы уже вертелись у меня на языке.

– Вы сказали, что Марсили был ренегатом. Почему?

– Так называли его, потому что позднее он возглавил войско папы, хотя на процессе в Брегенце и клялся, что никогда не станет сражаться на стороне врага. Однако та клятва была вырвана у него силой: как она могла быть действительной? И, кроме того, он принял предложение папы потому, что был из Болоньи, а значит, подданным папы. Французы и голландцы тоже манили его к себе званием генерала, но он отказался сражаться на стороне врага, убившего столь многих его товарищей. И, несмотря на это, его наихристианнейшее величество призвал его в Париж и со всеми почестями представил ко двору: граф Марсили, который так верно служил австрийскому дому и из-за дела в Брайзахе был так несправедливо унижен; а я хорошо знаю, насколько несправедливо это было.

Мои щеки покраснели от гнева, когда я услышал о бессмысленной, жестокой судьбе Марсили. Так вот как была вознаграждена верность империи?

Тем временем аббат Мелани с трудом поднялся с нашей импровизированной скамьи. У него затекли ноги. Я протянул ему палку и помог выпрямиться.

– Однако вы, синьор Атто, – заметил я, когда мы медленно пошли дальше, – обвиняете его светлость принца Савойского в столь же низких эмоциях, как и маркграфа Баденского. Но кроме одного поддельного письма до сих пор вы не привели ни единого доказательства. Монета из Ландау, которую держал в руках Евгений во время аудиенции аги, – что это доказывает? Ничего. Разве не может быть, что она напоминает принцу о величайшей победе его повелителя, вместо собственного позора? Все знают о примерной верности, с которой до сих пор служил империи Евгений. Может быть, его и разочаровало то, что его дважды оттеснили от Ландау и что Иосиф I отказывается послать его в Испанию, но в то же время очень трудно поверить, что принц Савойский плетет заговор из зависти или из страха лишиться власти.

– Тебе не хватает знания истории, не знаешь ты и тип людей, к которому принадлежат такие люди, как Евгений.

– Ну, все, довольно, – запротестовал я, – только что вы очень красочно обрисовали этот особенный тип людей. Почему же вы, наконец, не скажете ясно, что думаете?

– Уфф! Именно этой темы я и хотел избежать. Однако поскольку на кону более важные интересы, будет только справедливо, чтобы ты об этом узнал. Ведь не наша вина, если Евгений… как бы это выразить? – Атто проявлял нерешительность.

Я молча ждал слов.

– Женоподобный мужчина, – с тихим вздохом произнес наконец он, словно избавившись от тяжкого груза.

– Женоподобный мужчина? – озадаченно повторил я. – Вы хотите сказать, что ему тоже отрезали… ну…

– Нет! Как тебе только в голову пришло? – воскликнул Атто. – Короче говоря, он… любит мужчин.

Испытывая нетерпение из-за недопонимания, аббат Мелани наконец заговорил ясно. Он хотел сказать, что его светлость принц Евгений Савойский был содомитом.

– Военный министр? Самый храбрый генерал императорского войска?

– Здесь, в Австрии, это осталось более-менее в тайне, – продолжал он, не отвечая на мой вопрос, – а вот в Париже об этом знают все.

– Вы лжете, – попытался защититься я. – Быть может Евгений Савойский и тщеславный человек, как вы утверждаете и завидует императору, но не…

А потом я засомневался. Передо мной стоял аббат Мелани известный кастрат. Бедное, бесполое существо, лишенное мужественности жестоким решением родителей. В ранней юности, когда он был успешным певцом, он наверняка тоже познал позор содомии, горе насмешек, презрения, одиночества и тоски.

Казалось, он уже заметил мое смущение и сжалился надо мной, продолжив свою речь.

Как уже намекал Атто в первый раз, когда говорил со мной о Евгении, у принца было трудное детство. Он вырос в Отель-де-Суассон, парижской резиденции отцовской семьи, роскошном дворце, где не было недостатка в развлечениях и разного рода играх. Однако родители оставили его на воспитание гувернерам, не уделяя ему внимания и не даря любви. Мать была известной интриганкой, одержимой придворными рангами и играми во власть в Версале, ее подозревали в отравительстве, а потому в конце концов изгнали из Франции. Конечно же, у нее не было времени на маленького Евгения, последнего из множества ее детей. Отец был чересчур слабохарактерным, чтобы устранить ошибки своей супруги, да и умер рано (предполагали даже, что она отравила его). Мальчик рос под влиянием старших братьев и целой орды других отпрысков, все они были безалаберными, наглыми и порочными, без должного руководства, которое могло бы вырастить их почтительными и порядочными. Эти мальчики полагали, что им позволено все, и им действительно ничего не запрещали. Вместо того чтобы иметь дело с воспитателями и домашними учителями, они общались только с лакеями и слугами. Учебы не было, только дивертисмент, игры и детские шалости. И не знали они ни границ, ни страха Божьего.

– Когда нянечки или домашние учителя отваживались грозить им, в ответ слышался смех, оскорбления и даже плевки, – сказал Атто.

Прошли первые беззаботные отроческие годы, и Евгений с остальными юными негодяями вступил в пору полового созревания. Все изменилось, шутки и игры приобрели другой образ.

– Мальчики начали желать девочек, а девочки высматривали приличных поклонников, – пояснил аббат Мелани.

С той же разнузданностью детских лет теперь они играли в другие игры. Уже не из-за отнятой игрушки, удара деревянным мечом или подножки дрожали теперь их тела, а совсем по иной причине. Уста, которые до сих пор лишь пели или кричали, теперь могли целоваться. Безделье сработало как горючее.

И если смиренные служанки сначала пытались помешать детям вступать в телесный контакт, чтобы они не ранили друг друга, то теперь они отворачивались, увидев подобное, поскольку им не хватало подходящих слов, а главное, мужества.

То были встречи вдвоем, иногда даже втроем или вчетвером. Всегда была публика; зрители и актеры охотно менялись ролями. Для большего разнообразия спаривания были свободными и не знали границ – ни в выборе пола, ни в способе соединения. Дни были долгими, силы еще необузданными, сожалений не было.

– Скука из-за бесконечного богатства иногда приводит на странные пути, нет смысла описывать тебе это в подробностях. Это такие вещи, которые известны всем нам. Понаслышке, конечно же, – серьезным голосом уточнил Атто.

Когда было прохладно, играли в доме. Тяжелой портьеры было довольно, темного уголка, лестничной площадки, и они удовлетворяли друг друга вдвоем или больше, как получалось, не особо задумываясь. Были женщины – хорошо. В противном случае обходились и без них.

– Бессмысленно, что французы называют это «итальянским пороком», – произнес аббат Мелани со внезапно пробудившимся рвением. – Это такое же притворство, как и когда итальянцы называют сифилис «французской болезнью». Глупая попытка приписать другим свои собственные слабости. Будем говорить прямо: разве Франция – не отчизна пороков? Там возник вид муже-женщин, в стране Верцингеторига. [84] Разве символом Франции не является петух? Ну, хорошо, я имею в виду, какое животное может лучше выразить самодовольную дерзость французских содомитов?