Чтение онлайн

Аббат Мелани возмущался Францией и гомосексуализмом – он, самый настоящий француз и гомосексуалист из-за кастрации (хотя я точно знал, что любовью всей его жизни была женщина, более того, что он до сих пор продолжал ее любить). Казалось, с возрастом Атто начал презирать все, чему был верен всю жизнь: правление Людовика XIV, при котором он стал зажиточным и влиятельным человеком, и кастрацию, которая открыла ему двери певческого искусства и большой мир (Атто родился в семье бедного звонаря). Величайшие клеветники на содомитов, думал я, это сами содомиты, знающие их суть лучше, чем кто бы то ни было.

Теперь он внезапно начал цитировать Золотую книгу теплый братьев, словно только и ждал этого на протяжении многих лет.

– О Генрихе III Валуа знают все. И о Людовике XIII, отце наихристианнейшего короля, известны все подробности. Гастон Орлеанский, дядя его величества, страдал тем же пороком. И монсеньор, брат его высочества, собирал mignons,то есть маленьких мальчиков.

Я потерял дар речи. Дед, дядя, брат: наихристианнейший король Франции был, если послушать Атто, окружен гомосексуалистами.

Он продолжал перечислять личности, которые, как он утверждал, были очень известны во Франции: Великий Конде, шевалье Лотарингский, Гиш, д'Эффа, Маникам, Шатильон… И многие из родственников Евгения: его старший брат Филипп, кузены Луи и Филипп Вандом, князь Тюренн и молодой Франсуа Луи де Ла-Рош-сюр-Йон. Атто только перечислял имена, таким образом предоставляя мне делать выводы, что здесь к содомии добавлялся еще и инцест.

Все эти блестящие имена постоянно окружали себя непристойным хороводом юных амурчиков мужского пола, в насмешку над природой, религией и моралью. Дурманные ночи проводили эти парижские сластолюбцы, бессонные ночи, опьяненные ароматом масел, которыми они натирали друг друга, прежде чем лечь вместе, ночи, которые они проводили за тем, что примеряли перед зеркалом ту или иную деталь женского туалета: юбки, браслеты, серьги…

– Они называют это «итальянским пороком!» – возмущенно повторил он, словно это сердило его сильнее всего. – При каком итальянском дворе найдешь такие непристойные занятия? Да что там, при каком европейском дворе? В Англии было только два случая, оба всем известны: Эдуард II Плантагенет и Вильгельм III Оранский, которые, кстати, были голландцами. Первый напрямую происходил от прекрасной грешной француженки Элеоноры Аквитанской, а бабушка его по материнской линии была Генриетта Французская, сестра Людовика XIII, – то есть исключения, где взяла верх французская кровь. Если же пересчитать всех гомосексуалистов при французском дворе, то и запутаться можно. Мадам Пфальц права, когда говорит, что мужчины, которые любят женщин, во Франции остались только в народе! И оставим в стороне нелепости, различающие женоподобных мужчин и содомитов, как делают это парижане. В грязи вода и земля превращаются в одно месиво.

Пока Атто предавался этим оскорблениям, на меня сыпались удары один за другим: даже Вильгельм Оранский, полководец, о деяниях которого я узнал во время своего приключения с Атто, тоже принадлежал к типу женоподобных мужчин!

Лет сорок назад, продолжался рассказ, шевалье Лотарингский, печально известный содомит, и его такие же дружки Таллар и Биран основали настоящую тайную противоестественную секту. Ее члены должны были принести клятву в том, что никогда не коснутся женщины, а если они уже были женаты, то даже супруги. Новые адепты были обязаны «принимать» четверых гроссмейстеров, которые руководили братством, и должны были поклясться хранить в строжайшей тайне как секту, так и ее ритуалы.

Конгрегация имела такой успех, что почти каждый день появлялись новые кандидаты, среди которых были и очень влиятельные имена. К примеру, граф де Вермандуа, внебрачный сын Людовика XIV, получил привилегию выбирать, кто из четверых гроссмейстеров «нанесет ему визит».

– Остальные трое были обижены, поскольку Вермандуа был поистине очень привлекателен, – сказал Атто, и налет смущения в его голосе выдал невольные пристрастия, которым он предавался много лет назад, став молодым кастратом.

Пока Атто говорил, я все больше и больше заглядывал в его душу. И увидел, с каким облегчением проживал он последнюю эпоху своей жизни: старость. Теперь он наконец был свободен от последствий увечья, лишившего его любви женщин. Возраст, в котором полностью затухает огонь плоти, стер все следы женственности в морщинах старого кастрата точно так же, как у его ровесников стирается мужественность. И свинцовые белила на лице, темно-красные щеки и мушки уже не были настолько броскими, как когда-то; теперь на аббате было столько краски, сколько у любого аристократа. Исчезло и множество красных и желтых кистей и лент. Мелани всегда был одет в темные цвета, как и положено пожилым людям.

Короче говоря, в восемьдесят пять лет Атто стал таким же стариком, как и многие другие. И он полной грудью вдыхал возможность обрушиться на мужеложцев, таких же, какие был он сам.

– Значит, вы утверждаете, что отец, дядя, брат и сын его величества короля Франции – мужеложцы… – недоверчиво произнес я.

– Вот именно. Его брат годами требовал себе одного мальчика за другим, и король ничего против этого не имел. Словно это было для него само собой разумеющимся.

Теперь вопрос просто напрашивался сам собой. Атто опередил меня.

– Да, да, – обеспокоенным голосом сказал он, – о его величестве, да простит меня Господь, шепчут такие же постыдные вещи. Однако это были только попытки обратить его, пардон, извратить. К счастью, попытки тщетные.

Содомия, заметил Атто, суть дочь красоты. Ведь родилась она в Греции, где философы считали общество молодых мужчин возвышенным, поскольку те были красивее молодых девушек. Что ж, в этих запретных играх, тайных страстях и несказанных экспериментах, на которые шел весь Париж, Евгений всегда оставался один. Потому что был уродлив.

То был возраст, когда молодые люди расцветают: глаза открываются, губы напухают, груди наливаются и начинают выступать, плечи становятся крепче, бедра округляются у девушек и укрепляются у юношей. Поэзия становится телесной, и она жаждет других тел.

Однако же лицо Евгения, и без того не особо милое, открылось как засохшая, взорвавшаяся грязь. Нос устремился к небу, а рот, наоборот, загнулся книзу; щеки, шея и тело выглядели, словно кусок черствого хлеба; глаза остались круглыми и черными, вместо того, чтобы стать уже. Среди красивых светлых шевелюр его друзей его волосы неприятно выделялись, потому что были ровными, тусклыми и черными, словно вороново крыло. Кроме того, он был невысок: самый низкорослый из всей банды.

– Ты когда-нибудь видел Евгения вблизи? – спросил аббат Мелани.

– Нет. Клоридия говорила мне, что его лицо выглядит несколько странно, не очень привлекательно.

– Не очень привлекательно? У него остался такой короткий детский нос, что оба резца все время на виду, как у кролика. Он дышит через приоткрытые губы, потому что не может закрыть рот.

Когда Евгений вырос, для него нашлось и новое имя. С этого момента из-за своего деформированного лица друзья стали звать его не иначе, как Собачий Нос.