Вернадский
Шрифт:
«В настоящее время естествоиспытатели обозначают термином «биосфера» тот покров из живого вещества, который одевает земной шар всюду, где соприкасаются и смешиваются между собой атмосфера, гидросфера и литосфера. На суше живые существа не поднимаются над ее поверхностью слишком высоко и не проникают очень глубоко внутрь ее. В океане дело обстоит иначе. Жизнь существует всюду, во всей массе океанических вод — от экватора до полюсов и от поверхности до самого дна».
Мировой океан — среда жизни, соединяющая воедино и организмы, и продукты их жизнедеятельности, и морскую воду. Океан целиком входит в биосферу. А на суше среда, охваченная жизнью, — это не только земная поверхность, но и тропосфера, и верхняя часть земной коры, где имеется в достатке подземная вода и подземная атмосфера.
У Мёррея такое понимание биосферы только наметилось. Для Вернадского оно стало исходной точкой, началом учения: живое вещество и среда жизни составляют единое целое. Это и есть биосфера.
В статье, посвященной Азовскому морю, Вернадский не упомянул термина «биосфера». Но уже работа — «О никеле и кобальте в биосфере» (1922) — с глобальным прицелом. Так он перешёл от геохимического анализа организмов к познанию среды жизни, включающей живое вещество и неживое (косное), находящиеся в органичном взаимодействии.
Он вступил в область неведомого; работал с полным напряжением сил: в нетопленых (нет дров) домах, на переполненном беженцами пароходе, во время обстрелов, находясь под арестом, недоедая, болея. Но при всём своём индивидуализме и причастности к «научной элите» считал своим долгом работать для Родины. Отправился вместе с дочерью в Мурманск, на биологическую станцию — изучать биогеохимию моря, взаимосвязь биологической продуктивности со свойствами морской воды.
По его мнению, надо организовать геохимическое и биологическое изучение моря на новой основе, создавать гидробиологические станции. Прежде он об этом не задумывался. А было бы так важно перенять зарубежный опыт, приобрести современное оборудование.
Из Мурманска пишет жене: «Сейчас много думаю о загранице, но не знаю, насколько это удастся устроить; а между тем для научной работы это было бы необходимо. Но меня смущает голод; уезжать при этих условиях неприятно».
Ему неловко покидать родину, ибо это можно расценить как бегство от лишений в поисках «сытой жизни». На организацию отечественной науки он продолжает отдавать много времени, которое так ему дорого и которого, как он полагает, у него остается в запасе немного. Участвует в работе КЕПС (Комиссии по изучению производительных сил России), организует Радиевый институт. Его назначают директором института.
В конце года Академия наук получила письмо из Франции от ректора Сорбонны с извещением, что академик В. И. Вернадский избран профессором Парижского университета и приглашается в Париж для чтения курса лекций.
(Это было не только актом признания его научных достижений, но и результатом хлопот некоторых его парижских друзей и знакомых, которые надеялись таким путём «вызволить» его из Советской России.)
Решение было принято не сразу. Владимир Иванович убеждал, что он сможет одновременно «в качестве директора» наладить связи с чехословацким радиевым заводом. Он дал честное слово, что вернётся. Ему выписали заграничную командировку. Вместе с женой и дочерью он выехал во Францию летом 1922 года.
По пути сделали остановку в Чехословакии. В пражском Карловом университете Вернадский сделал доклад «Химический состав живого вещества», предпослав ему небольшое вступление, не относящееся к теме. Он говорил: славянские народы переживают расцвет. И продолжал:
«В тесном единении всех славянских ученых — в их более влиятельном положении в жизни — лежит будущее всех славянских народов, ибо реальная сила человечества — есть научное творчество. Оно в основе всего, перерабатывает всю жизнь человечества, вводит его в новое будущее. Оно — единственная защита от упадка и вырождения.
И оно исключительно ценно в наш век, ибо неизбежно ведет к единению человечества, так как только в науке мы имеем такое проявление человеческого духа, которое обязательно и непреложно в единой форме своего проявления для всякого человека, тогда как другие духовные создания человеческого гения — религия, искусство или философия — неизбежно многоразличны, как многоразличны проявления человеческих или народных индивидуальностей. И в то же время эта единая научная творческая работа человечества, выливающаяся в единой форме, глубочайшим образом связана с тайниками национальной народной жизни его народов…
Эта единая научная творческая работа человечества, выливающаяся в единой форме, глубочайшим образом связана с тайниками национальной народной жизни его народов. Поэтому я так высоко ценю духовное научное общение славянских ученых. Мы все должны чувствовать всю славянскую научную творческую работу как единую, как свою родную, какой бы из отраслей нашего великого племени она ни создавалась».
В Праге осталась дочь Нина, поступив на медицинский факультет (она его окончила, став психиатром, и вышла замуж за археолога Н. П. Толля).
…В декабре 1922 года в Париже появились афиши, сообщавшие о предстоящих лекциях по геохимии профессора В. Вернадского.
Немногие из парижан заинтересовались какой-то новой и, по-видимому, скучной наукой. Чрезвычайно модной была другая тема: теория относительности ставшего необычайно знаменитым Альберта Эйнштейна. О ней рассуждали, спорили, беседовали все подряд, даже те, которым простейшие разделы физики представлялись сущей абракадаброй.
Лекции Вернадского в Сорбонне посещали преимущественно специалисты-естественники и студенты. А вот на доклады, посвященные теории относительности, приходили самые разнообразные слушатели. Явление небывалое: физическая теория, выведенная с помощью аппарата высшей математики, обрела широчайшую популярность. Факт знаменательный. Авторитет науки достиг исключительной высоты.
Но ведь научных открытий много, да и сам Эйнштейн открыл фотоны, мельчайшие порции световой энергии (именно за открытие фотоэффекта он получил Нобелевскую премию). А наиболее знаменита теория относительности. Почему?
Пожалуй, сказывается жажда сенсаций, чего-то загадочного и ошеломляющего, переворачивающего привычные представления. Славу обретают научные теории, перестраивающие мировоззрение людей. Даже не обязательно, чтобы теория была понятной. Напротив, непонятица внушает ещё большее почтение!
В этом отношении геохимия традиционна. Это наука описательная, оперирующая тысячами сведений. Ее обобщения — результат обработки и классификации фактов. Неожиданность и глубину геохимической идеи может осознать лишь специалист, хорошо знающий предмет.
Лекции Вернадского прошли в Сорбонне без особых сенсаций. Его манера изложения была простой и деловой. Немногие в то время могли оценить по достоинству плодотворность его идей. Они до сих пор слабо освоены новыми поколениями, хотя каждому необходимо осмыслить свое положение в Мире и биосфере, свое отношение к природе Земли, от которой зависит судьба человечества.