Чтение онлайн

Я помню ее потухшие, глубоко запавшие глаза, ее бледные сухие губы и холодные руки, которыми она крепко сжимала мои руки, когда лежала на полу, на циновке. Я помню, как, теряя силы, она медленно закрывала увядшие глаза, уходя от тревожно завывающей сирены памяти и собственных мучений.

Она боялась, что я погружусь в печаль после ее кончины, но я полностью погрузился в молчание, и не потому, что у меня не было желания говорить, а потому, что мне нечего было сказать, ибо всякий раз, когда я пристально вглядывался внутрь себя, то видел пустоту настолько пугающую, что думал, что я уже мертв. Однако в центре той пустоты непрестанно пульсировал плотный ком, пульсировал так, будто он вот-вот взорвется.

Бабушка, когда я получил твое письмо, мне показалось, что мир стал меняться. Мне почудилось, что плотный ком — мое сердце — начал размягчаться. Не знаю, была ли это надежда, так же, как не знаю, есть ли какая-то польза в том, чтобы взращивать надежду, которая может привести меня к новым поражениям. Надежда взлетает ввысь помимо моей воли, и вот я — как видите — повинуюсь ей, как повинуется своему инстинкту голодный и бездомный кот, учуявший запах еды.

Как правило, я ни о чем не мечтаю и ни на что не надеюсь; более того, запах мечтаний не столько привлекает меня, сколько пугает. Но когда я нашел твое письмо, то неожиданно для себя ощутил, хотя, возможно, эти ощущения всего лишь иллюзия, будто я нашел частицы самого себя, те частицы, которые восполнили недостающие фрагменты в рассыпанной мозаике моего существования. Какая-то доля моего облика обрела полноту, и у меня появилась возможность, посмотрев на себя в зеркало, увидеть некоторые свои черты».

Однако едва только я проснулся утром следующего дня, то сразу же взял свое письмо и, не колеблясь, разорвал его.

«За какой иллюзией ты пытаешься бежать?» — спросил я себя и, к своему великому удивлению, вновь и в который раз, услышал, как отвечаю самому себе: «Письмо послано мне, и на него необходимо ответить».

«Моей бабушке Сурайе.

Шлю самый теплый привет!

Я — Халиль, сын Матара Юсуфа аль-Ясини, твой внук и единственный, кто остался в живых из всей нашей семьи. Надеюсь, что у тебя все благополучно, что ты в добром здравии и, получив это письмо, скоро ответишь на него.

Тоскующий по тебе внук Халиль».

Свой адрес я написал в письме, потом вложил письмо в конверт, на котором вывел: Палестина — лагерь беженцев Дженин. Хаджже [3] Сурайе, жене покойного Юсуфа аль-Ясини.

Я написал ее имя таким образом, поскольку ее полное имя было мне неизвестно.

Работница на почте внимательно прочла адрес и вернула мне письмо, сказав, что адрес неполный и письмо не дойдет до адресата.

— И все же я хотел бы отправить его, — сказал я.

— Тогда напишите ваш адрес на обратной стороне.

«Чтобы письмо вернулось к вам», — она не добавила этих слов, но наверняка имела в виду именно это.

— Я предпочитаю отправить его в таком виде, — сказал я в ответ.

— Вам решать, — сказала она, пожав плечами.

Я был похож на человека, который положил письмо в бутылку и бросил ее в открытое море. Это была отчаянная попытка отыскать в этом чуждом мире надежду, которая вернула бы мне наполненность и смысл моих дней.

Я стал ждать. Прежде мне не приходилось изведать подобное ожидание, потому что после того, что случилось, конец моей жизни был предопределен, и не было ничего такого, чего следовало бы ожидать. Для меня бойня не закончилась с потерей моей семьи и моих родственников, нет — это было непрерывно длящееся действо, которое разрушило и обезобразило мое прошлое и настоящее и стремительно продвигалось вперед, чтобы источить грядущие дни и не оставить от них камня на камне. Мне было восемь лет, когда была устроена та бойня, и в то время я не видел в будущем ничего, кроме руин. Теперь же я вглядывался в обломки в ожидании того, что сквозь них пробьется луч света.

Возможно, я ждал, что свершится чудо, которому не суждено свершиться. Но, несмотря на это, я продолжал ждать дни и месяцы, словно человек, который стоит у порога, только ему неведомо, что это — порог жизни или смерти.

— Боже, погаси огонь милосердием своим!.. Боже, погаси огонь милосердием своим! — повторяла хаджжа Сурайя про себя, услышав шум у дверей ее дома.

Спустя минуту Алия, соседка хаджжи Сурайи, без стука распахнула дверь и вошла в дом вместе с двумя своими детьми и почтальоном. Все вошедшие застыли на пороге и пристально смотрели на хаджжу Сурайю, которая никак не отреагировала на их появление.

— Что происходит? — шепотом спросил почтальон, не в силах совладать с собственным любопытством.

— Она молится, — тихо ответила ему Алия и добавила: — У нее ревматизм, и она не в состоянии молиться стоя.

Хаджжа Сурайя провела ладонями по лицу, заканчивая молитву. Сердце ее сильно билось, она предчувствовала — что-то случилось. «Боже, погаси огонь милосердием своим», — повторила она, прежде чем поднять глаза и обвести встревоженным взглядом лица пришедших.

— Хаджжа, это почтальон, — поспешила сказать Алия. — Он принес вам письмо.

— Кто бы это мог послать мне письмо? — спросила хаджжа Сурайя дрожащим голосом, заметно волнуясь.

— Откройте конверт — тогда узнаем.

— Прочтите мне его, я ведь слаба в грамоте.

Она всем сердцем вслушивалась в слова, которые не только пронзили тишину, воцарившуюся в ее комнате, но и разорвали молчание прошедших двадцати лет.

«Слышишь, Юсуф? Сердце подсказывало мне, что кто-то из них спасся. Это Халиль, сын Матара — нашего самого младшего ребенка. Халиль говорит, что он остался в живых. Ты веришь? Кто-то один из них должен был спастись. Это Халиль, сын Матара. Он послал мне письмо. Ты веришь, Юсуф?»

Ее лиловые губы дрожали, и слезы катились по ее щекам, когда она прижимала письмо к груди.

Как только я получил ответ от бабушки, я сказал моему соседу:

— Знаешь, что я сделаю теперь?

— Что, Халиль?

— Я навещу ее.

Не в силах сдержать смеха, он проговорил:

— Ты мечтатель, Халиль.

— Да, я мечтатель! — ответил я ему.

И на протяжении двух лет я взращивал эту мечту. Я обивал пороги всех учреждений, обращаясь во все инстанции, которые могли бы решить мой вопрос.

Мне говорили: «Напрасно стараешься. Того, к чему ты стремишься, просто невозможно достичь».

Но порой это невозможное — благодаря каким-то неведомым силам — отступало и давало мне дорогу, чтобы я мог пройти, хотя до сих пор так и не понимаю, почему такое происходило. И все же я получил разрешение, позволяющее мне приехать к бабушке на срок не более одного месяца.

Так я вернулся на эту землю со страстным желанием встретиться с моей бабушкой. Я приехал сюда в знойный день, и нам пришлось долго ждать на границе возле израильского военного блокпоста.

После долгого ожидания, солдат с длиной челкой, наконец-то показался на пороге пропускного пункта. Он начал выкрикивать наши имена:

— Халиль Матар Юсуф аль-Ясини!

Я какое-то время молчал и неподвижно стоял, поскольку мне давно уже не доводилось слышать свое полное имя и фамилию. Казалось, что упоминание имен моих отца и деда следом за моим собственным неразрывно соединило меня с ними. Казалось, солдат напомнил мне о моей истинной самости! — ведь все, кто знает меня, зовут меня Халилем и только: как если бы имя мое — так же, как и я сам — было усеченным, не имеющим продолжения.