Чтение онлайн

Прочитав последние слова, тетушка совсем просветлела, еще более радуясь, чем узнав о награждении Полка трубами и о пожалованных ее мужу деньгах. А Мишенька, хотя и был мал, понял, как любит его тетушка, коль порадовалась за него больше, чем за все иное.

А тетушка, вдруг почему-то погрустнев, сказала:

— И еще дядюшка пишет, что раз ты уже гефрейт-капрал, то, стало быть, нужно тебе сие звание честно отрабатывать и, не откладывая дела в долгий ящик, начинать учение.

Миша враз посерьезнел и ответил:

— Я теперь солдат, а дядюшка Георг — офицер, и должен я приказ его выполнять.

На эти слова тетушка снова улыбнулась и, подойдя к Мишеньке, поцеловала в вихрастую белобрысую макушку.

Однако тут же на лицо ее, сияющее счастьем, набежало легкое облачко печали: сентиментальная тетушка подумала: «Пройдет девять-десять лет — и прощай, Мишенька, уведет тебя из дома военная дорожка». Ее практический немецкий ум подсказал: «Надобно начинать сборы на службу сейчас, не поступая легкомысленно. Нельзя кормить собак, когда собираешься на охоту, а каждому делу должно быть свое время, каждому же поступку — свой час». Дело же, которое следовало начинать безотлагательно, действительно было и дорогим и хлопотным — собрать Мишеньке деньги и на коня, и на то, чтобы «построить мундир», что означало приобрести всю амуницию: и кафтан, и камзол, и шаровары, и епанчу, и ботфорты, и шляпу, а также и бандалер — перевязь, на которой носилось ружье, — и ташку — сумку для всякого припаса. Стоило же все это ох как немало, и, произведя несложный расчет, Августа решила каждый месяц откладывать еще по рублю, чтобы к уходу Мишеньки в армию были под рукой необходимые для покупки деньги.

Еще до того, как началось обучение Миши письму, языкам, арифметике да географии, пожаловал к ним на чай «дедушка Лео», как звал его мальчик, — тот самый великий ученый, у которого дядя Георг воспитывался в детстве и прожил в Берлине до тех пор, пока не сбежал в Россию.

Дедушка Лео год назад приехал со своим семейством обратно в Петербург и иногда навещал дом воспитанника, непременно принося с собою душистые и сладкие марципаны. Однако на сей раз принес он и несколько книг. Они были уже довольно старыми и назывались «Руководство к арифметике». Причем две книга были на немецком языке, а две — на русском.

— Вот, — сказал Эйлер торжественно и немного смущенно, — эти книги написал я четверть века назад, когда трудился в России. Писал я их по-немецки, но так как преподавал арифметику русским, то и велено было господином президентом Академии графом Кайзрелингом перевести их на русский, что и для меня оказалось весьма полезным, ибо стал я с тех пор довольно сносно на нем изъясняться, а потом и писать.

Миша взял книги, подержал их немного и положил рядом с собою, тихо вздохнув: наверное, хороши они были, да жаль, не про него, потому что ни по-немецки, ни по-русски читать он еще не умел.

Очень скоро после этого тетушка основательно взялась за дело. Она стала учить Мишу немецкому и французскому, так как с детства говорила и на том, и на другом, а вот обучать мальчика русскому побоялась — сама сильна в нем не была.

А с арифметикой и географией знакомил его приходящий учитель — один из тех юношей, которым Эйлер преподавал свои великие премудрости. Был юноша тих и бесцветен, не больно хорошо одет, к тому же заикался, из-за чего сильно смущался, и Миша, еще не очень хорошо понимавший по-русски, не всегда улавливал, о чем толковал его наставник. И потому поначалу учение шло с трудом, через пень-колоду, пока не рассказали они обо всем Эйлеру.

Дедушка Лео подумал немного, пожевав в задумчивости губами, и сказал:

— Студент мой — человек серьезный и прилежный, и, стало быть, менять его на другого никакого резона нет. А что смущается он да заикается, то не беда: надобно уметь и с такими людьми ладить, стараясь вникнуть в те материи, кои он излагает. А материи, изволите ли знать, непростые, и не всяк взрослый их понять может. — И вдруг, оживившись, предложил: — А ну-ка, скажи мне, Мишель, чего, например, не понял ты на последнем уроке?

И Миша признался, что не понимает, как надо поступать с дробными числами, как делить дробь на дробь или же, наоборот, дробь на дробь умножать.

Дедушка Лео улыбнулся ласково и велел принести чернила, перья и бумагу. Старик и мальчик сели рядом, склонившись каждый над своим листом, а Августа устроилась чуть поодаль, но так, что ей было все видно и слышно.

Эйлер стал говорить по-немецки медленно и спокойно, отчеканивая каждое слово. Миша внимательно его слушал и аккуратно записывал то, что дедушка Лео диктовал. Одновременно все это Эйлер и сам записывал на своем листе. Потом, когда мальчик, просияв, признался, что сказанное понятно ему, дедушка Лео так же медленно и спокойно повторил то же самое по-русски и легко обнаружил, что именно не понял Миша из объяснений молодого учителя.

И тетушка Августа, не выдержав, воскликнула:

— Дядюшка Леонард! Даже я и то, сдается мне, поняла!

Эйлер поглядел на нее ласково и сказал:

— Другой раз принесу тебе книгу, чтоб и ты знала, чем это занимается старый Эйлер всю свою жизнь.

Августа с некоторым сомнением в голосе почтительно спросила:

— Неужели, дядюшка, стали писать вы мемуары?

И Эйлер ответил, смеясь:

— Когда профессор начинает писать мемуары, на нем как на ученом можно ставить крест. А я еще кое о чем размышляю. А принесу я тебе, Августа, новую свою книгу, которую скоро окончу.

— И что ж это за книга, дядюшка Леонард?

И старик ответил:

— Называется она «Письма о разных физических и филозофических материях, писанные к некоторой немецкой принцессе».

Мишенька ничего из ответа дедушки Лео не понял, а тетушка Августа хотя и поняла ненамного больше, все же из политесу воскликнула жеманно:

— Ах, сколь это премило и преинтересно быть должно!

А в то время, когда Миша Барклай твердил французские и немецкие штудии, читал русский «Азбуковник», подолгу, не отрываясь, путешествовал по глобусу и по ландкарте России, Георг Вермелейн воевал с турками.

Первое тревожное письмо с театра военных действий пришло через год после отъезда дядюшки в Орел. Письмо это бригадир написал из города Глухова, где лежал он в лазарете. Миша долго искал на карте Глухов, пока с трудом не нашел его наконец в Малороссии, неподалеку от Сум. Вскоре пришло еще несколько писем из малороссийского же города Остера, где полк стоял на зимних квартирах, а потом ушел к Киеву, преследуя шайки польских мятежников, коих дядюшка именовал мудреным словом «конфедераты».

А на третий год письма стали приходить с Дуная, где началась война с турками [14] , да из таких мест, какие и на подробной ландкарте отыскать было нельзя: Рябая Могила и Ларга, где Новотроицкий кирасирский полк крепко рубился с янычарами, добывая себе новые награды и вечную славу. Когда в письмах дядюшки появились названия Хотин и Кагул, то отыскать их на карте было несложно, а слышать о них и Мише и тете Августе уже довелось. Известия о тех победах накануне вслух читали во всех церквах, и бюллетени о том расклеены были по всему городу. А Миша узнал об этом, когда читали бюллетень в их лютеранской кирхе Святого Петра.

И тут Миша впервые услышал о фельдмаршале Румянцеве, который с сорокатысячной армией побил турецкого пашу с превосходными вчетверо противу него силами.

Вермелейн дождался, когда Мише исполнилось восемь лет, и 13 декабря 1769 года — точно в день рождения — произвел племянника в вахмистры, что соответствовало фельдфебелю в пехоте. И был чин вахмистра последним из унтер-офицерских чинов. Далее же, чтоб продвигаться вперед, надобно было сдать экзамены на офицера и начать действительную военную службу, находясь в полку от подъема и до отбоя и выполняя все, что требует устав.