Чтение онлайн

В декабре 1770 года пришло Августе еще одно письмо. В нем Вермелейн писал, что из-за ранения, о котором ранее не сообщал, чтобы не тревожить напрасно, выходит он в отставку и вскоре приедет в Петербург.

Миша, услышав о скором приезде дядюшки, порывисто обнял тетю, чего раньше никогда с ним не случалось, и, смутившись, убежал к себе в комнатку.

С возвращением дядюшки у Миши началась новая жизнь. Бригадир, оказавшись в отставке, чуть ли не все свое время посвящал Мише. Сразу же увидев огрехи женского воспитания мальчика, Вермелейн подошел к отроку и как доброжелательный родственник, и как командир полка — хотя и бывший — к своему молодому подчиненному, которого хотел он видеть исправным офицером. И потому с самого начала стал прививать Мише такие качества, как честность, трудолюбие, исполнительность, пунктуальность и безусловное подчинение старшим. Главное же внимание уделил Вермелейн его военному образованию. Он приносил в дом одну за другой книги по военной истории, героями которых были Александр Македонский, Ганнибал и Цезарь и недавно жившие великие полководцы — австрийский генералиссимус принц Евгений Савойский, английский герцог Джон Мальборо Черчилль и любимый герой бригадира, чье имя поминалось всеми вокруг чуть ли не каждый день, — царь Петр.

Весною же Вермелейн с племянником гулял по городу и окрестностям, и бригадир был его умным и знающим проводником, особо обращая внимание Миши на все, что относилось к армии и ее жизни.

Дядюшка — старый ветеран — рассказывал и о форме встречавшихся им офицеров, унтер-офицеров и рядовых, об отличиях полков и батальонов, об артиллерии, если попадалась им на глаза батарея, об устройстве казарм, когда проходили они мимо длинных корпусов, занятых преображенцами, или городков измайловцев и семеновцев.

Миша вскоре стал легко различать офицеров и солдат разных полков. Вся гвардия носила темно-зеленые кафтаны, но у преображенцев воротники, обшлага и обшивка петель были красными, а у семеновцев — светло-синими. У офицеров же на бортах и карманах мундиров были золотые галуны. Кроме того, гвардейцы носили красные чулки, в то время как все прочие — белые. И такое отличие было дано им неспроста — в память о битве под Нарвой [15] в 1700 году, когда и преображенцы и семеновцы «стояли по колено в крови», как писал в приказе об этом Петр Великий.

Но более всего любил Вермелейн рассказывать о кавалерии, и особенно о кирасирах, как на подбор, усатых великанах в белых колетах — короткополых суконных куртках, — поверх которых сверкала нагрудная железная кираса, а на ногах были лосины и высокие блестящие ботфорты. Знал Вермелейн и все тонкости кавалерийской службы в полках уланских и гусарских, драгунских и казачьих, мог даже о качестве разных шпор прочитать целый «рефлекц».

Он же научил Мишу распознавать приближение полка и разные команды, лишь заслышав барабанный бой.

— Слушай, — говорил дядя, — слушай внимательней, и ты, еще не различив формы, только по бою барабанному узнаешь, кто приближается: простая армейская пехота или гренадеры, гвардия, или же идут то пионерные части, или же артиллерия. А есть еще и бой «За военное отличие», и коли идет полк под этот бой, стало быть, отметили его за храбрость и стойкость.

А вечерами, когда собирались они все вместе, рассказывал бригадир множество историй, что приключались с ним в разных войнах — и с пруссаками, и с турками, и с поляками. О многом и о многих говорил Вермелейн, но почти никогда о себе, а если заводил речь, то не было в ней ни бахвальства, ни приукрашивающего вранья.

А еще любил Миша вечера воскресные, когда, вернувшись из протестантской кирхи Святого Петра, усаживались все они в гостиной: дядюшка и Миша — за стол, тетушка — на диван с неизменным рукоделием на коленях.

На покрытом свежей белой скатертью столе появлялся начищенный серебряный подсвечник с толстой новой свечой, и дядя начинал читать какую-нибудь книгу. Чаще всего это были максимы и изречения Мартина Лютера — основателя того учения, по имени которого все его последователи называли себя лютеранами [16] .

Дядюшка читал книгу, а Миша, сидя прямо — Вермелейн не разрешал племяннику сутулиться, — внимательно слушал и старался все понять.

— «Всякий человек рождается на свет Божий, чтобы исполнить предначертанное ему Господом», — читал Вермелейн.

И Миша думал: «Значит, и я родился для того же. В чем же мое предначертание?»

И по всему выходило — в военной службе.

А дядюшка продолжал читать Лютера:

— «Я верю в предначертание свыше, в предопределение и предназначение. Когда я был совсем молодым, то гулял однажды за городом со своим другом. Внезапно небо затянули тучи, поднялся ветер, но гроза еще не началась. Мы побежали, желая спастись от дождя под деревом. Сверкнула первая молния, и мой друг, который бежал совсем рядом со мной, упал замертво: молния поразила его насмерть. Я же остался невредим.

А вскоре, при эпидемии чумы, умерли два моих брата, а я опять остался жив. Как здесь не задуматься о воле Провидения? И тогда я постригся и стал монахом.

Многие потом спрашивали меня: «Ты доволен судьбой, которую сам для себя избрал? Ты не жалеешь, что ушел за стены монастыря, оставив все мирские соблазны?» И я отвечал: «Может ли птица быть довольной или несчастной оттого, что она — птица? Я же не мог быть никем иным. Я должен был стать монахом, а потом и богословом, и я стал им».

И эта мысль Лютера находила отзвук в сердце мальчика: «Значит, мне на роду написано быть солдатом, — думал Миша, — Вот и дядюшка и батюшка были солдатами, стало быть, и мне идти той же дорожкой».

А еще одна притча Лютера наводила его на мысль, что коли судьба человека, его жизнь и смерть предопределены Провидением и находятся в руках Господа, то нельзя бояться смерти, ибо без Божьего произволения не только не оборвется его жизнь, но не упадет волосок с головы. Мысль эта со временем вошла в его мозг и поселилась в душе, проникла во все поры его существа, сделав из Барклая великого фаталиста, не боящегося смерти.

Вместе с тем как протестант он верил в то, что человек прежде всего послан в мир для того, чтобы делать добро. «Вера не спрашивает, нужно ли делать добро, — внушал им всем пастор, — но прежде, чем попросят, вера производит добрые дела и всегда находится в деятельности».

— А как же военная служба? Разве несет она людям добро? Разве согласна она с верой? — спросил однажды Миша дядюшку.

И тот ответил ему сразу, потому что, по-видимому, уже и сам не раз думал о том же и давно нашел ответ на этот вопрос:

— Христианин не только может воевать, но и обязан это делать. Только должен он сражаться за правое дело и защищать справедливость, веру и государя, которому он присягнул. Если же его государь воюет не за правое дело или обязывает солдата совершить то, что противоречит его вере, то солдат не должен выполнять такие приказы государя, ибо выше царя земного стоит Царь Небесный.

Миша больше не возвращался к мысли об этом, ибо ответ дяди рассеял его сомнения и примирил, казалось бы, непримиримое.