Верность
Шрифт:
Отпустив Нифонтова и написав коротенькое письмо командиру канонерской лодки «Улисс», Клюсс послал за штурманом.
– Ведь вы плавали со Степановым, Михаил Иванович? Попробуйте с ним поговорить. Он тоже стоит в доке. С Дрейером получилось у вас неплохо. Вчера он у Николая Петровича был, жаловался на свою судьбу, просил совета…
– Попробую, Александр Иванович. Но Степанов слишком прямолинеен. Пехотный офицер, Владимировское училище окончил.
– Всё-таки попробуйте. Как было бы просто: после выхода из дока отбуксировали бы «Улисс» на рейд Кианг-Нанского арсенала, и баста. Только действуйте осторожно и ничего лишнего не говорите. На корабль ни в коем случае не ходите. Могут взять заложником.
– Не возьмут, Александр Иванович. У меня кольт, – возразил штурман с озорной улыбкой.
– Если вас убьют, это ещё хуже. Так помните: на палубу «Улисса» вступать запрещаю. Поняли?
– Так точно, понял, – отчеканил штурман, не согнав с лица улыбки. – Разрешите идти?
125
…Нина Антоновна вышла в вестибюль вся в черном, с томно-печальным выражением лица. Схватив, как всегда, Беловеского за обе руки и без улыбки взглянув в его смеющиеся глаза, упрекнула:
– Я уже не надеялась видеть вас у себя, Михаил Иванович. Никогда не думала, что вы можете быть таким жестоким. Вы же знаете, что без вас я совершенно одинока в этом проклятом городе. Могли бы хоть записку написать.
– Моя вина, – отвечал Беловеский, – старая, как военный флот, трагедия: занятый службой мужчина и занятая только им женщина.
– Вы всё острите! Кстати, у меня остановился ваш однокашник Митя Глаголев. Хотите его видеть?
Штурман просиял.
– Немедленно, Нина Антоновна! – воскликнул он.
– Немедленно не выйдет, жестокий мальчишка! До вечернего чая вы будете только со мной! – И, смеясь, она увлекла Беловеского по винтовой лестнице наверх.
За вечерним чаем она посадила штурмана рядом с собой, а Глаголева – напротив, рядом с Жаннеттой.
Глаголев был в черном смокинге, держался весело и непринужденно. Жаннетта выглядела старше своих лет, но это делало её ещё интереснее, особенно когда в её больших глазах вспыхивал огонек веселья.
Разговор был живым и фривольным, на смешанном русско-французском языке. Беловеский любил эти вечерние чаепития, любил слушать пересыпанные остротами женские споры и малопонятную непосвященным пикировку, но всегда деликатную и дружескую. Любил принять из рук заботливой хозяйки стакан крепкого чая, щедро отрезанный ею кусок торта или пирога. Здесь было тепло и уютно.
Общим вниманием овладел недавно приехавший в Шанхай Глаголев. Он остроумно рассказывал о последних днях белой авантюры, о болезненном увлечении «чистой публики» православной верой, которая должна была победить безбожные идеи Ленина. О появившихся во Владивостоке дочерях Распутина и их похождениях. О том, как в «Би-Ба-Бо», веселеньком ресторанчике, судьба свела его с бородатым господином во фраке, оказавшимся игуменом Шмаковского монастыря. Монах искал капитана для только что купленной шхуны «Чайка», получившей повое имя – «Святая Анна».
– Под аккомпанемент скрипок, смех женщин и шарканье подошв я ему говорю: дни меркуловцев сочтены, ваше преосвященство, так как японцы вынуждены улепетывать на свои прелестные острова. Ещё до рождества Христова Здесь будут безбожники. «Святую Анну» заберут и переименуют в «Анюту» или «Аннет», если вам угодно, мадемуазель. – Перейдя на французский язык, он повернулся к Жаннетте.
Всё общество весело смеялось, Жаннетта улыбалась, не вполне понимая, в чём дело. Глаголев продолжал:
– Другое дело, ваше преосвященство, говорю, если шхуна будет записана на меня, как, скажем, «Тунгус» на Ставракова – был такой старенький пароход. Тогда ещё посмотрим: мелкие частновладельческие суда не подлежат у Советов национализации.
Подумав, святой отец внял голосу рассудка, и на другой день было выписано судовое свидетельство на моё имя.
Опять общий смех.
– Мне тоже пришлось выдать игумену нотариально засвидетельствованную расписку на стоимость шхуны…
– А как же вы ушли из Владивостока, Дмитрий Николаевич? – спросила хозяйка.
– Как все, Нина Антоновна. На Русском острове насажали офицеров с их семьями. Пришлось даже свою каюту уступить одной очаровательной штабс-капитанше. Комендантом назначили меня, так как я предусмотрительно надел военную форму.
Опять смех.
– В общем, пришли в Гензен и там застряли. Ну я и решил, что пора ехать по железной дороге, тем более что штабс-капитанша последовала за своим бурбоном на берег. И чтобы иметь деньги на билет первого класса, продал «Святую Анну» варвару и язычнику, господину Сато. Дешево, правда, но что делать? Война!
Все опять захохотали. Жаннетте перевели, она надула губки:
– Mais c'est sacrilege, monsieur![65]
– Filouterie, mademoiselle, s'il vous plait,[66] – смеясь, поправил Глаголев.
Под общий смех он закончил:
– Да и нельзя было мешкать: не я, так адмирал обязательно продал бы шхуну вместе с «Маньчжуром» и «Эльдорадо».
Беловеский вдруг помрачнел. Это сейчас же почувствовала Воробьева.
– Что с вами, Михаил Иванович? Жалко старика «Маньчжура»! – прошептала она ему на ухо. Штурман отвечал вполголоса:
– Жалко, Нина. И не только «Маньчжура», а всю нашу Сибирскую флотилию жаль. Где «Аскольд», «Жемчуг», «Орел», «Якут», «Печенга», миноносцы? Потоплены или проданы. А ведь должен быть русский флот на Тихом океане!
– Будет, Михаил Иванович. Если есть такие моряки, как вы и ваш командир. – И она под столом крепко пожала его руку…
Пора было идти, и Беловеский стал прощаться.
– А я думала, вы останетесь, – шепнула Нина Антоновна с обиженной улыбкой.
– Не могу, Нина, дорогая, в четыре мне на вахту.
– Вечно вы на службе, – с досадой громко ответила она, – но завтра обязательно приходите. В любое время, хоть днем.
– Обязательно, Нина Антоновна, – отвечал штурман, целуя ей руку.
– Я тебя провожу, Миша, – сказал Глаголев, надевая пальто, – вспомним, как плавали на «Улиссе». Между прочим, он здесь, в доке. Нам нужно побеседовать конфиденциально, – подмигнул он хозяйке.