Верность
Шрифт:
Пока паймастер растолковывал старшему механику и доктору содержание песенки, Беловеский вспомнил этот мотив и то, как четыре года назад чуть не умер от смеха в японском театре, где шла эта опера. Ему особенно запомнился князь Нехлюдов, долго мурлыкавший, истошно кричавший и кривляющийся у ворот тюрьмы. Фрак, котелок и черная борода, как у сибирского чалдона. Самурайская сабля, которой он все время размахивал, – дань представлению среднего японца о русской родовитой знати. Беловеский принес мандолину, и хозяева отблагодарили гостей сатирической песенкой, сложенной вскоре после русско-японской войны.
Потопили в Порт-Артуре целый флот,
А Япония па сушу к нам ползет, –
начал штурман, аккомпанируя на мандолине.
Отчего же так случилось,
Что эскадра потопилась, –
вторил ему Нифонтов.
Отвечайте, отвечайте поскоре-е-е-ей! –
подхватили остальные.
Обрадованные гости вразнобой подтягивали, не понимая слов, но радуясь японской мелодии. Нифонтов был в восторге: вот когда началось настоящее, непритворное веселье! А песенка текла дальше:
Идет славный, православный генерал,
Ни оружия, ни пороха не взял.
Он везет с собой иконы,
Царства русского законы,
Чтоб в Маньчжурии с Оямой воева-а-а-ть…
Услышав имя своего прославленного маршала, гости почтительно закивали, а песенка всё текла:
Расщедрился тут архангел Гавриил
И победу россиянам подарил:
«Садо-мару» потопили,
Лодку пленных захватили
И о том оповестили целый ми-и-и-ир!
Нате вам! Нате вам!
Наше воинство российское
Победу одержало на воде-е-е-е…
Накричавшись вдоволь, хозяева и гости примолкли. На душе русских офицеров стало горько: вот сидят победители, захватившие наш броненосец «Орел». Какое ничтожество! Но сила! И нечего против неё сейчас выставить, кроме маленькой пушечки на паровой яхте.
Почувствовав неловкость наступившей тишины, пай-мастер начал тормошить ослабевших от русской водки сослуживцев и шепнул Беловескому, чтобы сигнальная вахта передала на «Ивами» просьбу прислать катер. Штурман кивнул и вышел. Распорядившись, он вернулся в кают-компанию и обратился к старшему офицеру:
– Николай Петрович! Проводим гостей песней!
Захмелевший Нифонтов медленно встал, поднял рюмку и вопросительно взглянул на штурмана. За ним встали все. Штурман налил себе и сильным голосом начал:
Наверх вы, товарищи, все по местам!
Последний парад наступает!
Офицеры и даже проходившие по коридору матросы дружно и громко подхватили:
Врагу не сдается наш гордый «Варяг»,
Пощады никто не желает!
Гости притихли и, разом отрезвев, слушали стоя, с удивленными лицами: в этой песне им слышалась угроза и решимость.
– Пожимая руки провожавшим, паймастер обратился к штурману:
– Я прошу прощения, что это за песня? Я её никогда не слышал.
– Это очень старая песня, – пояснил Беловеский, – наш морской гимн.
– О-о! Гимну! Это оцинь коросо! – отвечал по-русски японский офицер, сходя в ожидавший его катер.
В этот же вечер Якум, вернувшись с заседания партийного комитета, зашел к Клюссу:
– Сюда, Александр Иванович, выехал Гапанович. Он телеграфировал Ларину из Японии, чтобы ревком задержал «Завойко» и вызвал в Петропавловск вольнонаемную команду. Она якобы готова выехать немедленно во главе с капитаном.
– Интересно. А Ларин что?
– Смеется. Говорит, обойдемся без Гапановича.
18
В погожий майский день «Адмирал Завойко» стоял на якоре в обширном Камчатском заливе. С просторов океана лениво катилась крупная зыбь. Выбегая на пологий берег, она пенилась, разбрасывала серебрившиеся на солнце брызги. Вдали, за поросшей кустарником низменностью, высился гигантский конус Ключевской сопки. Покрытый вечным снегом, он напоминал огромную сахарную голову с отломанным концом. Из кратера текла лава и вырывались то клубы черного дыма, то белый пар. У вершины лава сверкала огнем, ниже, встретив снег, исчезала в облаках пара, застывая, обращалась в медленно ползущие бурые потоки. На косе, замыкавшей устье Камчатки, чернели постройки рыбоконсервного завода, вокруг сновали катера и кунгасы. Глухо рокотал прибой.
Моторный катер под управлением Беловеского с Якумом, инспектором рыбнадзора и Павловским на борту отвалил на берег. Якум хотел познакомиться с общественно-политической жизнью Усть-Камчатска, побывать в ревкоме, побеседовать с населением, проконтролировать лов рыбы.
Был конец прилива – самое удобное время для перехода через бар – мелководную преграду из наносов быстрой, многоводной Камчатки.
Катер нырял в провалы между закрывавшими горизонт пенистыми гребнями, фыркал, как морской лев, принимал носом воду. Два матроса с деловитым спокойствием отливали её лейкой и ведром. По лицу вцепившегося в румпель штурмана текли соленые струи, он был серьезен и сосредоточен. Изредка бросал быстрый взгляд на своих пассажиров, спрятавшихся под фордек, и снова сквозь пену и брызги смотрел вперед, прислушиваясь к ритмичному шуму двигателя. Павловский, впервые переходивший камчатский бар, вопросительно поглядывал на Якума.
Наконец мелководье осталось позади, волнение сразу прекратилось, и катер пошел почти вплотную к галечной косе, борясь со встречным течением, которое здесь стало ещё сильнее.
– А в отлив, товарищ Беловеский, ваш катер справится с течением? – спросил Якум, выбираясь из-под фордека.
– Может и не выгресть, Александр Семенович. Да и переходить бар в отлив – безумие: катер обязательно зальет.
– И он утонет?
– Нет, зачем же. Катер спасательный, он непотопляем. Но после такого купания кое-кого можно и недосчитаться.
– Да, здесь нужны прочные закрытые катера с сильными машинами, – вмешался инспектор рыбнадзора, – на открытом катере, как ваш, переходить бар всегда опасно: можно сбиться с фарватера, и тогда конец… Смотрите, сколько здесь нерп. Они жрут не только рыбу…
Когда все вылезли на деревянную пристань, Беловеский тщательно осмотрел корпус катера. Не обнаружив повреждений, он сказал старшине:
– Посмотрю городок, поищу знакомых. Обратно пойдем вечером, когда начнется прилив.
– Товарищ штурман, а нам как? Можно тоже отлучиться? – спросили матросы.
– Можно. Только чтобы на катере всё время был дневальный. Слышите, Орлов? За это вы отвечаете!
– Не сомневайтесь, товарищ штурман. Пусть идут. Я здесь останусь с Губановым, – кивнул старшина на моториста. – Надо для команды свежей рыбой запастись.
Два матроса, Казаков и Шейнин, пошли по тропинке, кравшейся среди кустов тальника, вслед за разбитным парнем в замшевой куртке и высоких канадских мокасинах на шнурках. Их новый знакомый обещал показать город и познакомить с товарищами, два года назад приехавшими сюда из Сибири. Все они в восторге от Камчатки. Скалистые горы, вечный снег, ледники и вулканы. Зеркальная гладь озер, подпруженных потоками застывшей лавы. В многочисленных теплых ключах без огня можно варить яйца и картошку. На зазубренных хребтах маячат снежные бараны, несущиеся вниз порожистые реки изобилуют крупной форелью. А растительность какая! По долинам густые заросли шеломайника, рядом леса каменной березы, а вверх по склонам сопок – непроходимый вечнозеленый ковер кедрового стланика. А звери! И медведи, и песец, и чернобурка, и соболь, и выдра… Всё, что только душа желает. Свободная жизнь, свободная торговля. Власти, по существу, нет. Никто не мешает носить оружие, охотиться, жить в свое удовольствие. Казаков слушал краснобая с восторженным вниманием, Шейнин – с недоверчивой улыбкой.