Чтение онлайн

— Да, увы, даже самое умное слово вместо подшипника не поставишь, — усмехнулся Оданец.

— А в этом и нет нужды. — Галышев широко улыбнулся. — Частей хватит. Если их экономно расходовать.

— Это уже интересно, — поднял голову Оданец.

— А очень просто. Ведь нельзя же сказать, что частей нам совсем не дают. Дают! Мы выбираем лимит, и стоп машина! Куда же уходит лимит? А вот куда: восьмому трактору, как я узнал, двадцатого октября сменили поршневую группу. Поршни, гильзы, кольца — словом, все честь честью. А двадцать седьмого ударили заморозки, и трактор стал на зимний ремонт. Сколько часов положено работать поршневой группе, это инженеру знать лучше, но проработала она пустяк. И что же? А то, что в дефектной ведомости значится: трактору номер восемь полностью заменить поршневую группу. Еще бы! Машина должна выйти на сев в полном ажуре…

— Это плохо? — спросил инженер.

— Нет, не плохо. Но ведь на этом тракторе можно бы всю зиму навоз, корма возить и только перед самым севом заменить части. И государство от этого было бы в выгоде, и трактористы не в накладе. Потому что, когда тракторист сидит за рулем на машине, он зарабатывает если не в пять, так в десять раз больше, чем когда лежит под ней, чинит.

— А что бы вы написали в сводке, которую мы подаем в область? — спросил Оданец. — Мол, часть тракторов ремонтировать раздумали?

Галышев развел руками:

— Насчет сводок не приходилось, не знаю… Что же касается машин, то из своей бригады хоть завтра же этот восьмой трактор готов отправить в ключевский колхоз на вывозку навоза. Пусть себе работает на здоровье!

— Не торопись. Ни одна машина без моего разрешения за ворота мастерской не выйдет. — Оданец наморщил гладкий лоб, постучал полусогнутым пальцем по столу. — А впрочем, тут надо подумать…

Воспользовавшись паузой, ремонтники дружно закурили, и сизый дым волнами заколыхался над столом.

— Ладно уж, скажу и про сводку, если на то пошло, — опять поднялся Галышев. — Вот сейчас по всем газетам трезвон идет: досрочно завершим зимний ремонт. И в пример ставят те МТС, которые закончили его еще по осени, еще чуть ли не в октябре. И правильно, конечно, ставят — пора нам всем научиться ремонт вести быстро и хорошо. Но вот что делают трактора в тех, примерных, МТС с осени до весны — об этом у нас почему-то писать не принято. А ведь получается, что трактора только полгода работают, а полгода стоят на приколе — чем же тут хвастать-то? Или, может, им, как и комбайнам, работы зимой нет? А лес, а цемент на строительство возить, минеральные удобрения — автомашинами же зимой не проедешь. А не возят опять же через ту сводку: жалко ее портить. И я понимаю, конечно, — Галышев обернулся к главному инженеру, — начальство с вас со всей строгостью требует…

— Мы сейчас не про сводки, а про части толкуем, — напомнил инженер.

— А если глубже разобраться — через те сводки и с частями затор получается, — все больше горячась, продолжал Галышев. — Все ремонтируют в одно время, а заводы-то, которые части выпускают, не могут десять месяцев стоять, а потом за два месяца всю годовую продукцию выдать. И вот вместо того чтобы шуметь нам о всяких досрочных ремонтах, взять бы да подумать, а нельзя ли тут по-другому, умнее повести. И начать хотя бы с того, что ремонт делать и осенью, по окончании работ, и весной, перед выездом на сев. Тогда бы и частей не намного больше шло, и затору с ними не было. А главное — машины работали бы круглый год. А то даже неловко как-то получается: все начали решения Пленума в жизнь проводить, колхозы подымать сразу же, с сентября, а мы, МТС, как будто собираемся только с апреля.

Галышев сел. Его с Житковым поддержало еще несколько человек. Остальные отмалчивались или поддакивали инженеру.

— Все это слишком общо, товарищ Галышев, — как бы заключая разговор, сказал Оданец. — Надо бы поконкретнее. А то ведь это называется растекаться мыслью по древу.

— Ты сам-то спорь конкретнее, убедительней, — заметил Гаранин.

Оданцу замечание это, видимо, пришлось не по нутру.

— А я совсем и не собираюсь спорить, — по-начальнически сухо сказал он. — Перед нами стоит задача: быстро и качественно отремонтировать машины. Начали мы хорошо. В том же духе и продолжать будем. И это будет самым лучшим выполнением решений Пленума… У вас нет ничего, Алексей Иванович?.. Тогда что ж, вы свободны, товарищи.

Ремонтники, несколько обескураженные таким крутым окончанием разговора, один за другим вышли из «кабинета».

— Поговорили, называется, — угрюмо буркнул кто-то в дверях.

Гаранин сидел, низко наклонившись над столом и усиленно дымя трубкой. Лицо его было напряженным, на щеках выступил неровный, пятнами, румянец. Последние слова инженера имели вполне определенный смысл: да, товарищ секретарь, вы тут можете поговорить, я могу послушать, но решать все-таки предоставьте мне…

Неловко чувствовал себя и Андрианов.

— Зачем же так-то, Дмитрий Павлыч? — спросил он Оданца.

— Считаете, я не прав? Считаете, ремонт опять надо растянуть до самой весны? И получать нахлобучки и выговоры на бюро райкома и от областного управления?

Андрианова, практика, не имеющего и среднетехнического образования, райком в свое время предупредил: теперь в технику сам лезь поменьше, предоставь свободу действий новому инженеру — человек и с образованием, и с большим заводским опытом. И он не знал сейчас, что ответить, как повести себя с инженером.

Дать тракторы колхозам и затянуть ремонт, который впервые за много лет начался так организованно и хорошо? Правильно ли это будет? Но и соглашаться с инженером тоже не хотелось. Прав или не прав Гаранин, но этот спор разбудил в людях то горение, тот огонек, которого Оданец не видит и который своим неосторожным начальническим окриком может загасить совсем.

— Ты не сердись, Илья, — видимо, понимая все-таки, что переборщил, сказал после паузы Оданец. — Погорячился я немного.

— А чего мне сердиться? — сдержанно ответил Гаранин. — Ты не со мной, с ними объясняйся. А объясниться, Дмитрий Павлович, так или иначе придется. Соберем-ка мы завтра партийное собрание и послушаем, как ты там всякие начальнические команды и установки давать будешь.

Оданец встревоженно посмотрел на Гаранина:

— Завтра? Нет… Завтра я уезжаю в город. Давай отложим… А может, и вообще не стоит? Все-таки вопрос не политический, а чисто технический.

— Так думаешь? Зря. — Гаранин говорил по-прежнему ровно, но уже постепенно переходил в наступление. — Может, не собрание отложим, а ты — свою поездку?

— Нет. Мы и с Алексеем Ивановичем уже условились.

Андрианов утвердительно кивнул и, видя, что Гаранин все еще не хочет уступить, положил ладонь на его руку с зажатой трубкой, как бы говоря: «Запал, Илья Михайлович, побереги до собрания, а раньше времени по пустякам не растрачивай». Гаранин понял этот жест и в конце концов согласился провести собрание после возвращения инженера.

Утро было сумрачное, мглистое, но потом показалось солнце, и, хотя светило оно еще по-зимнему неярко и косые, бьющие вскользь лучи его давали мало тепла, все кругом просияло, вспыхнуло белым, режущим глаз огнем. Покрытые инеем березы заискрились, засверкали, словно сами солнечные лучи, пробиваясь сквозь их кружевные ветви, дробились на мельчайшие части и застревали там. Синеватый сумрак утра попрятался в тень строений и заборов, еще резче подчеркнув сияющую белизну сугробов.