Чтение онлайн

— А дадут?

— Конечно, — засмеялась я. — Они же знают, что мой бизнес процветает.

— Ну, тогда дерзай, — одобрил мои намерения директор. — Но не зарывайся. Лучше обо всем докладывай мне.

— Как всегда, — засмеялась я.

Почти слово в слово это разговор я повторила с сестрой.

— Завтра же попрошу родителей одолжить нужную сумму, — откровенничала я, поведав ей подробности поступившего предложения о поставке большой партии книг на выгодных условиях. — Я знаю, что они не откажут.

Я не просто так сообщила сестре приятную новость, не от хвастовства и не от нечего делать — я хотела порадовать ее. На то время она уже подрабатывала у меня, причем получала половину от полученной прибыли — тогда еще мы прибыль делили поровну. Поэтому, как и я, имела шанс хорошо заработать на предстоящей сделке, значит, должна была быть заинтересована в ней. Ни минуты не сомневаясь, что она поняла и просчитала сулящие выгоды, я договорилась ехать вместе к родителям завтрашним автобусом в 16-00.

Но назавтра сестра к отходу автобуса не пришла. Делать было нечего, я отправилась одна. А зайдя во двор к родителям, обнаружила ее уже там. Я, конечно, удивилась, но спросить, почему она приехала раньше меня, в суете не успела. Да и посчитала это несущественным пустяком. А пустякам я не придавала значения.

Какой, должно быть, смешной и наивной я выглядела со стороны! Как потешалась сестра, что ее замыслы ей расчудесно удаются! Да, обманывать того, кто тебе верит, кто не ждет от тебя подвоха, легко. Но не всем приятно это делать. Ей это было приятно всегда.

Немало потрудившись на кухне с приготовлением блюд и с другими делами по предстоящему завтра приему гостей, мы наконец дождались вечерней прохлады и сели ужинать под развесистой яблоней около крыльца. И я опять проявила какую-то поразительную непроницательность, ненаблюдательность, неприметливость, беспечность, словно моя интуиция, попав в родные стены, решила расслабиться и поспать. Впрочем, так оно, наверное, и было. Я отдыхала, радостно щебетала о посторонних вещах и не почувствовала натянутости в обстановке, в отношении родителей ко мне, в поведении сестры. Даже то, что папа быстро поел и ушел на птичий двор, что было странным, меня не насторожило. А ведь он знал, что сейчас произойдет, и специально ушел. Не явилось смятенным знаком и то, что моя сестра подозрительно льнула к маме, а мама больше обычного молчала и не смотрела на меня. Я просто ослепла и оглохла, я так полагалась на своих родных, что все мои тревожные центры напрочь отрубились, оголив меня, оставив без защиты, подставив под удар.

Выбрав момент, я попросила у мамы в долг денег, объяснив без утайки, куда они пойдут и когда я смогу их вернуть. Даже и тогда, когда мама грубо отказала мне, выставив кучу смешных, надуманных и недостойных упоминания упреков, я не сразу поняла, почему так повернулся разговор, не поняла, что родители действуют по наущению сестры, настроившейся против меня.

Она все истолковала по-своему, полагая, что родительские сбережения законно принадлежат ей, их любимому первому ребенку, как будущее наследство, а я вознамерилась изъять их под благовидным предлогом. И она решила перестраховаться, чтобы не отдать свое. Это был тот расчет, который приходит на ум исключительно эгоистичным людям. Именно он толкнул сестру на подлый удар мне в спину. Простая душа, чему удивляться. А ведь не зря говорят, что простота хуже воровства. Вот тогда я это очень отчетливо почувствовала. Я понимала, что прибыль от предстоящей сделки значительно превысит сумму долга, о котором я просила, но я не допускала, что сестра этого не понимает, и это помешало в этой недостойной истории увидеть ее мотивы.

Моя природная вера в доброжелательность родных, в их нравственную чистоту и нелукавость была столь непоколебимой, что ничто очевидное не могло изменить ее. Даже задохнувшись в этом разговоре от боли, словно меня с размаху ударили сапогом по уязвимому месту, я не прозрела и не поняла истинных побуждений. Шокированная несвойственным маме базарным тоном, пошлостью в оценке моих качеств и посыпавшимися оскорблениями, пораженная осуждением и инсинуациями, я все еще не прочитывала в этом роли сестры и малодушия родителей, вступивших единым фронтом на путь предательства. Отец и мама уверовали в нашептанные им скудоумные резоны, продиктованные то ли завистью, то ли алчностью, и вычеркнули меня, всегда уверенно шагавшую по жизни, из своего сердца. Увы, они никогда не ценили мои лучшие качества, проявляемые по отношению к ним. Мои ум, доброту и совесть — все это упорно превращалось ими в навоз для удобрения своекорыстия старшей дочери. По-своему они тоже были простыми людьми.

Конечно, признаки и тени всех этих демонов в наших отношениях мелькали и раньше, но я лишь механически фиксировала их, не пропуская в душу. Я всегда была выше суеты с ее низменным расчетом и повадками. Понимая, что нет идеальных людей, я старалась не замечать чужих несовершенств, отдавая предпочтение долгу, инстинктивной верности общим интересам, коллективной цели. Собственно, и в этом случае повторилось то же самое — на рассвете я уехала, не простившись с родителями, подавила в себе горечь, что мне далось с трудом, и постаралась восстановить форму.

Все равно в понедельник я вышла на работу с черным от внутреннего несчастья лицом. Разочарования, которыми меня одаривали несамостоятельные в своих решениях родители, оставляли тяжелый и долгий след. По сути, мне и сейчас так же больно от этих передряг, как было и тогда. Думали ли они об этом? Не знаю. Скорее всего, нет.

Нельзя сказать, что я все простила своим родным. Не простила, ибо мне нечего им прощать. Я всегда понимала, что они такие и есть, что им не дано быть другими, и это понимание снимало с них любую вину. Нельзя обвинять человека, что у него, например, карие глаза, а не синие. Так ведь? Но внутри меня все больше разрасталось одиночество, незащищенность, ощущение неведомой опасности.

Понимание, что у меня нет тыла и мне не на кого положиться, делало меня плохим бойцом. А время надвигалось жестокое, беспощадное, требующее выносливости и стойкости. И если в ту пору я находила в себе эти качества, то только благодаря силе воли, а не внешним источникам. Именно поэтому я рефлекторно цеплялась за любую возможность выжить, выстоять, окрепнуть за счет других, пусть случайных и чужих людей, если они мне подворачивались. Я присматривалась к тем, кого мне посылала судьба, и заранее любила их — ведь это была единственная возможность обрести вовне опору и поддержку. Думаю, такое мое предрасположение к людям улавливалось ими и не пропадало зря — оно настраивало их на мою волну, зачастую делая из них если и не друзей, то хотя бы не врагов.

Но происходили и настоящие чудеса, происходили... Ведь мы сами создаем их в своих сердцах и безотчетно посылаем людям, а потом удивляемся, если получаем нужный отзвук и радуемся ему и славим жизнь.

Я как раз думала обо всем этом, наслаждаясь ранней тишиной в коридорах типографии, когда ко мне заглянул Николай Игнатьевич, тоже пришедший на работу заблаговременно.

— Привет, Борисовна! — улыбчиво сказал он, и по его виду я поняла, что выходные у него прошли отлично, что были трофеи на охоте и ему хочется поделиться этими новостями с терпеливым слушателем. — О, а чего ты такая черная? — затем спросил он, заметив мое состояние.

— Не выспалась, — я встала и продолжила разговор стоя. Я всегда так делала, когда ко мне в кабинет входил кто-то, кого я уважала. — Присядете?

— Да нет, — Николай Игнатьевич окинул меня проницательным взглядом, враз посерьезнев. — Видно, не до разговоров нам. Как ты съездила к родителям?

— Ничего, — я не знала, что говорить. Мне было стыдно за свои недавние простодушные надежды, как будто на моем облике проявились язвы застарелой детской болезни.

— Ладно, пора браться за дела.