Весь Карл Май в одном томе
Шрифт:
Кроме ценных бумаг, которые нас нисколько не интересовали, и кое-каких пустяков, мы обнаружили несколько тщательно запечатанных писем. Я вскрыл их. Первое же письмо привлекло наше внимание. Оно было написано по-английски и в переводе читалось примерно так:
«Дорогой Джонатан!
Какое счастье, что тебе удалось тайно от Хантера вынести из консульства в Каире его абонентский ящик! Вот это сообщение! Отец его умер, и Хантер должен ехать домой! Известие верное, что доказывается просто: ему одновременно написали и власти, и его друг, молодой адвокат. Естественно, ты завладеешь наследством; это удастся очень легко, и тогда у меня будут средства, чтобы сменить мое унылое изгнание на лучшую жизнь где-нибудь в уютном местечке.
Совпадает ли это с твоими планами? Скажу тебе откровенно — ничего лучше придумать нельзя! Мы заманим Хантера письмом в Тунис, которое ты напишешь от имени адвоката. Ты ведь мастер на подобные штучки. Почерк адвоката будет так похож, что Хантеру и в голову не придет сомневаться в подлинности того, что его друг, изучивший все законы, находится теперь в Тунисе и хочет переговорить с ним по очень важному делу. Он сразу же соберется и отправится ближайшей оказией в Тунис.
Но ты, разумеется, приехать с ним сюда не сможешь, потому что вы так похожи, что это обстоятельство может разоблачить тебя. Ты должен пока оставаться в Египте. Отыскать причину ты не затруднишься — например, ты можешь внезапно заболеть. Если после отъезда Хантера ты поселишься в Александрии, у грека Михалиса, то следующее письмо я пришлю туда. В нем я расскажу о том, что ты должен делать дальше.
Ты очень здорово придумал, отправив Малышу Хантеру поддельное письмо, в котором написал, что адвокат Фред Мерфи живет у меня. Теперь Хантер, естественно, придет прямо ко мне, а я уж найду возможность быстро и тайно устранить его. Потом я вызову тебя, и ты его заменишь. Так как все его связи ты изучил достаточно подробно и тщательно, тебе будет нетрудно там, в Соединенных Штатах, изображать из себя Малыша Хантера, по меньшей мере — так долго, пока нам не выплатят наследства».
Таково было содержание основной части письма, и оно, судя по всему, непосредственно относилось к нашему делу. Потом шли различные замечания иного Рода, для нас неинтересные, но адресату они зачем-то были нужны настолько, что он сберег письмо. Иначе сохранение этого столь опасного для него письма выглядело не только непонятным, но и неразумным. В нем настолько ясно излагался весь преступный план, что каждый, к кому они попали бы в руки по случаю или же вследствие неосторожности, сейчас же должен был бы догадаться, о чем идет речь, а потом был бы вынужден официально заявить об этом властям.
Почти таким же было содержание другого письма, отправленного несколько позднее:
«Дорогой сын!
Ты очень хорошо справился со своим делом. Все идет как по маслу. Малыш Хантер прибыл сюда и живет у меня. Лишь одно мне не очень нравится: в Каире он оставил распоряжение пересылать возможную почту или еще какие-нибудь вещи сюда, на адрес Мусы Бабуама. Конечно, он представления не имеет, что отец его умер. Он рассказывал мне про тебя и очень сожалел, что вынужден был оставить тебя больным.
Само собой разумеется, что он сразу же спросил о своем друге, адвокате Фреде Мерфи. Я был к этому готов и придумал вполне правдоподобный ответ, объясняющий его отсутствие. Но воспользоваться им мне не пришлось, потому что в дело вмешался случай.
А случилось вот что: против тунисского бея восстало бедуинское племя улед аяр; им показалось, что подушная подать, которую с них собирают, слишком высока. Я получил приказ немедленно выступить со своим эскадроном против мятежников. Их следовало наказать: чтобы отвадить от попытки нового бунта, содрать с этих бедуинов двойной налог. Малыша Хантера я решил взять с собой. При этом я разъяснил ему, что адвокат не ждал столь скорого его приезда и на время уехал из города. Поверить в это было большой глупостью, тем более что улед аяр живут по меньшей мере в ста пятидесяти километрах южнее Туниса, если не дальше. Завтра мы выступаем: нас ждет бой, и во время сражения я постараюсь найти удачную возможность; Хантер никогда не вернется.
По моим расчетам, экспедиция продлится четыре-пять недель; потом я вернусь в Тунис. Ты мог бы так все устроить, чтобы приехать сюда в это же время. Мой друг, французский капитан Вильфор, отбывает на корабле отсюда в Александрию; там он возьмет тебя на борт. Он пообещал мне высадить тебя не в порту, а раньше, не доходя мыса Хамар, так что ты можешь себе позволить открыто появиться на людях лишь после того, как я переговорю с тобой. Прежде чем идти ко мне, узнай, вернулся ли я. Пока я буду в походе, ты должен ждать меня в укромном месте. На этот случай я договорился с одним торговцем лошадьми, Бу-Марамой. Он живет в деревне Загван, что к югу от Туниса, и многим мне обязан. Он охотно приютит тебя и так укроет, что ни один человек не узнает о твоем присутствии. Естественно, истинной причины того, почему ты должен прятаться, он не должен знать.
Само собой разумеется, я возьму у Малыша Хантера все, что он носит при себе, и передам эти вещи тебе, чтобы ты мог удостоверить свою личность. В мои планы вовсе не входит ожидание отпуска или прошение об отставке — я просто дезертирую. На первом попавшемся корабле мы отправимся через Англию в Соединенные Штаты. В Англии нам придется ненадолго задержаться — на то есть причины. А именно: мы должны завязать хорошие знакомства, по возможности — с видными людьми, которые запомнят тебя как Хантера и в случае чего смогут подтвердить твою личность».
Дальше следовало несколько страниц, на которых обсуждались отношения и обстоятельства, нас совершенно не касающиеся; видимо, они-то стали причиной того, что и это письмо не было уничтожено.
Прочие бумаги не содержали ничего интересного для нас. Вообще-то двух приведенных писем оказалось вполне достаточно. Они были такими подробными, такими ясными, что ни о чем не пришлось догадываться. Мы словно увидели перед собой постыдный план, как будто о нем нам рассказал сам коларази.
— Ну вот, теперь мы знаем, почему он хочет высадиться у мыса, — сказал Эмери.
— И почему он хотел познакомиться с тобой, — добавил я.
— Да. Я узнаю его как Малыша Хантера и в случае необходимости смогу поручиться за подлинность его имени. Мерзавцу придется услышать от меня, что подлинно, а что нет! Мы, конечно, оставим у себя эти письма!
— О нет! Если он заметит их отсутствие, то станет нас подозревать и когда-нибудь сыграет с нами неприятную шутку.
— Ты считаешь, что их надо вернуть?
— Несомненно.
— А если он их уничтожит?
— Я думаю, что раз до сих пор у него были причины столь тщательно их хранить, то, видимо, еще какое-нибудь время они будут ему нужны. Мы же не будем упускать его из виду; он верит нам, и мы в любой момент сможем заполучить письма.
— Ты прав! Сейчас ни в коем случае нельзя пробудить в нем недоверие. Виннету должен положить бумажник назад в чемодан, а потом запереть его.
Конечно, это было нелегкой задачей; но если уж апач смог добыть ключ, следовало ожидать, что при возвращении его он не позволит себя поймать. Виннету взял письма и выскользнул из каюты. На другое утро он сообщил нам, что Лже-Хантер спал, а значит, не заметил, как фальшивый сомалиец бен Азра ночью рылся в его чемодане.
В продолжение всего дня Хантер вел себя с нами непринужденно, но я напрасно надеялся, что он снова заведет речь о нашем договоре, — он этого не сделал. Разумеется, он опасался моей любознательности; он не хотел оказаться в трудном положении после какого-нибудь моего вопроса. Прошла еще одна ночь, а когда занялось новое утро, мы приблизились к цели нашего морского путешествия. Только тогда Хантер наконец-то подошел ко мне и спросил:
— Вы все еще расположены выполнить мою просьбу, о которой мы с вами говорили?
— Разумеется! — ответил я. — Если однажды я что-то пообещал, то всегда стараюсь сдержать свое слово.
— Итак, вы справитесь, вернулся ли коларази в Тунис, а потом поедете в Загван, чтобы сообщить мне об этом?
— Да.
— Лучше всего узнать об этом вы сможете в казармах на северной окраине города. Когда мне ждать вас в Загване?
— Вероятнее всего, вскоре после полудня.
— Отлично! Тогда у меня к вам еще одна просьба. Поскольку я вынужден совершить путь от мыса Хамар до Загвана, как можно меньше бросаясь при этом в глаза, то мне нежелательно брать с собой чемодан. Не будете ли вы добры позаботиться о нем, захватить с судна, а потом отправить с носильщиком в Загван, к торговцу лошадьми?
— Охотно.
— Тогда я с вами пока прощусь. Стало быть, до встречи после полудня!
Он пожал мне руку и ушел в свою каюту. Виннету по моему знаку последовал за ним, что не могло вызвать подозрения. Потом апач сообщил мне, что Хантер взял из чемодана бумажник и спрятал на себе. Именно это мне и надо было узнать.
Возле мыса капитан приказал лечь в дрейф, чтобы отправить Хантера в шлюпке на берег; потом мы продолжили путь в порт, где я не преминул передать чемодан хаммалю [683] .
683
Хаммаль — носильщик (араб.).
Мне и в голову не пришло начинать обещанные розыски в казарме; я пошел сразу по верному адресу, то есть к моему другу Крюгер-бею. А где найти его, я знал очень хорошо. У него было две служебные квартиры: одна в касбе [684] , городской резиденции правителя, а другая — в Бардо, укрепленном замке, расположенном в четырех километрах от города [685] и служившем правительственной резиденцией. Оставив своих спутников в одной из гостиниц нижнего города, я пошел сначала в касбу, где Крюгер-бея не оказалось; поэтому я отправился в Бардо. Каждый шаг по этой дороге мне был хорошо известен, потому что во время двух своих прежних приездов я так часто ходил этим путем к своему столь же любимому, как и оригинальному «господину ратей».
684
Касба — цитадель, замок правителя (араб.).
685
Бардо — сейчас этот населенный пункт входит в городскую черту Туниса. Дворец Бардо, о котором идет речь в романе, стал национальным музеем.
Придя в Бардо, я увидел, что в помещениях, куда я хотел попасть, ничего не изменилось. В приемной сидел старый унтер-офицер, который, как я знал, докладывал начальнику о посетителях. Он покуривал свою трубку, отстегнув для удобства саблю и положив ее у своих ног.
— Что тебе надо? — механически, даже не взглянув на меня, спросил он.
Я очень хорошо знал его, эту старую инвентарную рухлядь господина ратей. Прежде, еще в чине онбаши [686] , он был моим приятелем, а теперь, как я сразу заметил, его произвели в чауши [687] . Простодушному седобородому мусульманину уже давно перевалило за шестьдесят, но выглядел он таким же бодрым, как и прежде, когда был моим проводником к улед саид. Звали его вообще-то Селимом, но повсюду он был известен только как Саллам, потому что это слово было у него вечно на устах и он — как скоро увидим — придавал ему все возможные и невозможные значения. Когда у него вырывалось восклицание «о, саллам!», это могло равным образом означать выражение блаженства, стыда, радости, горя, осуждения, восхищения, презрения и сотню иных понятий. Значение зависело только от интонации и выражения лица, а также от движения рук, которым он сопровождал свою лаконичную речь.
686
Онбаши — капрал, ефрейтор (тур.).
687
Чауш — сержант (тур.).
— Дома ли господин ратей? — ответил я ему вопросом.
— Нет.
Он все еще не глядел на меня. Мне было знакомо такое поведение.
Он никогда не позволял своему полковнику быть дома, прежде чем не получал бакшиш [688] .
— Но я же знаю, что он здесь! — возразил я. — Вот, возьми пять пиастров и доложи обо мне.
— Хорошо! Раз уж Аллах настолько просветил твой разум, ты сможешь попасть к нему. Ну, давай деньги и…
Он запнулся. Произнося последнюю фразу, он поднял глаза, перевел их с руки, протягивавшей ему деньги, на мое лицо. Слова застряли у него в горле, он вскочил и радостно вскрикнул:
688
Вознаграждение, чаевые (тур.).