Чтение онлайн

— Марс был красным, когда пришли льды.

— Что ты такое говоришь?

— Ничто не длится вечно — ни жизнь, ни порядок, ни то, что нас окружает. — После её слов он возымел надежду, что усмотрел щель в её броне. Теперь хорошо бы перевести разговор на их отношения. Он подошел к шкафчику. — Не хочешь ли вина? Я хочу. — Она не отказалась, и он налил красного из графина в кубки, один протянул ей, поднял свой на бароммский лад и отпил глоток. Вино, взращенное на прибрежных равнинах Восточного Рагида севернее виноград уже не зреет, — пощипывало язык. — Дония. — Он присел на край постели, заглядывая ей в глаза. Его тело жаждало её, но Сидир держал его в узде. — Выслушай, молю тебя. Я знаю, отчего ты несчастна. Как только мы пересекли южную границу рогавиков, ты впала в печаль. Но насколько глубока она, твоя печаль? Я не знаю. Я спрашивал себя и не получил ответа. Почему ты не говоришь, что чувствуешь, и не даешь мне помочь тебе?

Она взглянула на него, словно рысь.

— Ты знаешь почему, — мрачно сказала она. — Потому что ты идешь войной на мою землю.

— Но я никогда и не скрывал своих намерений. Однако в Арваннете — да и в начале нашего пути…

— Тогда все ещё было в будущем. Худшего могло и не произойти. Теперь же, когда оно произошло, все стало по-другому.

— Но ведь мы с тобой не раз уже об этом… Ведь ты сама признавала, что у рогавиков нет единой нации. Здесь не твой народ. Твоя земля далеко.

— Потому-то я пока и спокойна, Сидир. И все же мне больно оттого, что Яир и Лено уже страдают, а завтра настанет черед Маглы.

— Им нужно всего лишь признать себя подданными Трона и жить в мире с Империей. Никто не собирается их тиранить.

— Сюда придут пастухи и пахари.

— Они заплатят вам за землю хорошую цену.

— Сделку заключат насильно, под тем предлогом, что эта земля никому не принадлежит — ведь ни у кого из нас нет бумажки, подтверждающей, что земля — его. И какая плата вернет нам наши дикие стада?

— Освоение такой обширной страны займет много времени. У вас будет несколько поколений на то, чтобы научиться жить по-новому. Лучше, чем прежде. Ваши внуки будут счастливы тем, что обрели цивилизацию.

— Никогда этому не бывать.

Ее упорство сердило его. Этот камень преткновения они никогда не могли преодолеть. Он отхлебнул ещё вина и немного успокоился.

— Почему? Мои собственные предки… Но позволь, я напомню тебе о своем предложении. Пусть твой Хервар примет нашу руку. Не оказывайте нам сопротивления. Не давайте помощи другим родам — кроме помощи в том, чтобы убедить их смириться. Тогда ни один солдат не перейдет вашей границы и ни один поселенец не ступит на вашу землю, пока ваши потомки сами того не пожелают.

— Почему я должна тебе верить?

— Лягни тебя дьяволова кобыла! Я же объяснял! Всякая здравая политика предполагает союз с туземцами… Он осушил свой кубок. Дония тоже пригубила вина и как будто смягчилась.

— Я бы возненавидела тебя ещё раньше, не сделай ты этого предложения. Оно несбыточно — я слишком хорошо знаю, как будет на самом деле, но ты говорил от чистого сердца, Сидир, и я благодарю тебя.

Воодушевленный, Сидир отставил кубок и придвинулся к ней поближе. Вино бурлило у него в крови.

— Почему же несбыточно? Такой сильный, одаренный народ, как вы, может занять в Империи самое высокое положение. Мы с тобой подходим друг другу, как лук и стрела, разве нет? Югу нужна не только ваша земля, ему нужно добавить вашей крови в свои жилы. — Он накрыл ладонью её руку, лежащую на одеяле, и улыбнулся: — Кто знает, может быть, от нас с тобой пойдет новая династия.

Она потрясла головой, взмахнув своей густой гривой, и улыбнулась в ответ, скорее ухмыльнулась, нет — оскалилась, и гортанно проворчала:

— Ну уж нет!

Уязвленный, Сидир сглотнул.

— Ты о том, что — как говорят — у рогавикских женщин не может быть детей от чужеземцев? Я никогда не верил, что это-правда.

— Отчего же, — равнодушно ответила она. — Мулы рождались бы довольно часто, не умей мы почти все приказывать зароненному в нас семени не пускать корней.

Он уставился на нее. Хоа, как это так? Хотя воля может творить с телом чудеса… Шаманы, которых я видел… Но сейчас его задело не это.

— Мулы?

— Предания говорят, что такие полукровки бесплодны, если выживают. Не знаю, верно ли. — Она снова медленно показала зубы, словно вонзая крючок в его пасть. — Теперь-то матери бросают такое отродье на поживу коршунам.

Он отпрянул от неё в бешенстве.

— Рахан! — выругался он. — Ты лжешь!

— Думаешь, я стала бы нянчить твоего ублюдка? — осклабилась она. — Да я задушила бы его при первом крике. С наслаждением.

Его пульс сорвался с цепи. Длинное загорелое тело маячило перед ним сквозь чад и сумрак, сквозь гром в ушах слышался ошеломляюще ровный голос:

— Ты должен почитать за счастье, Сидир, что я не вырвала у тебя твою мужскую плоть.

Она так же безумна, как и все они, грохотало у него в голове. Просто лучше это скрывала. Безумное, бешеное племя. Он хлестнул ладонью её по щеке. Она не шелохнулась; грудь её вздымалась и опадала ровно, как прежде.

Сознание того, кем она была для него — кем она притворялась, — било топором ему в темя. Охваченный болью, он отплатил ей жестокостью за жестокость.

— Йяа! Знаешь, почему им не выстоять, твоим грязным дикарям? Я не говорил тебе раньше, потому… потому что надеялся… — Воздух резал ему горло. — Так вот слушай, сука. Если вы не сдадитесь, мы перебьем у вас всю дичь!

У неё вырвался глухой стон. Она закрыла рот рукой, отпрянула в дальний угол постели и съежилась там.

— Да, — безжалостно продолжал Сидир. — Бизонов, буйволов, диких лошадей, антилоп, оленей, диких ослов на холмах, карибу в тундре, лосей в лесах… Крестьянам это не под силу, пехоте не под силу, но бароммским конным лучникам по плечу. Пять лет — ив степи сгниет последнее стадо, и последние рогавики приползут выпрашивать пропитание к нашим хлевам. Поняла теперь, почему вам пора прекратить убивать нас — пока ещё не поздно? — Она прерывисто дышала открытым ртом. Ярость Сидира потонула в приливе острой жалости. — Дония, — пролепетал он и потянулся к ней. — Милая, прошу тебя…

— Йо-о-о, — вырвалось у нее. — Йа-р-р. Стоя на четвереньках, скрючив пальцы, как когти, она раскачивалась, уставив на него ярко-зеленые, окруженные белым ободом глаза с черными точками посредине. Нечеловеческие звуки, которые она издавала, пронизали холодом его хребет. Он попятился, держась за кинжал.

— Дония, не надо так, успокойся. Приди в себя. — Он наткнулся спиной на переборку.

— Р-р-ао! — взревела она и прыгнула.

Он увидел, как она летит на него со скрюченными пальцами, искаженным мертвенно-бледным лицом, оскаленными клыками, и выхватил нож. Но она уже обрушилась на него, и оба упали на пол. Она, придавив его собой, вцепилась ногтями ему в лицо у самых глаз. Хлынула кровь. Сидир старался ткнуть кинжалом ей в ребра. Как-то почувствовав близость лезвия, она извернулась, проворная и гибкая, как лесть, схватила его запястье, отвела удар. Сидиру потребовалась вся его сила, чтобы удержать оружие. Свободной рукой он отбивался. Дония сомкнула челюсти на его правом запястье и принялась его грызть. Правой рукой она вцепилась ему в горло, глубоко зарыв туда пальцы. Левая рука подбиралась к его паху. Ногами она зажимала его ногу, пригвождая к полу все его содрогающееся тело. Ее тяжко дышащая грудь прижималась к нему слишком крепко, чтобы он мог достать её, — удары его левого кулака она принимала спиной.