Чтение онлайн

— Коварная!

Амалия колдовала над заварником. Потом наполнила чашки душистым напитком. Потом достала трехлитровую банку варенья и налила мне в розетку, а себе — в пиалу. Достала чайные ложки и столовые. И начала есть варенье здоровенной столовой серебряной ложкой.

— Что с Вами? — я на секунду перестала ждать рассказа про роман века.

— Это правильный способ поедания варенья, — она смаковала, и полуприкрытые глаза подтверждали — ей очень вкусно, она не притворяется, — это он, герой романа моей жизни, научил меня правильно есть варенье.

— Столовой ложкой? — я переспросила с недоверием.

— Ага.

— Очень изысканно.

— Ты ничего не понимаешь, — она хлебнула чаю, — с варенья у нас всё и началось.

— Как у мух.

— Чего?!

— Простите, ассоциация возникла — я не виновата. А Вы паузы поменьше делайте, чтобы ассоциации не того. И не туда.

— Хорошо. В общем, прелюбопытный был момент — в городе стали регулярно появляться люди, жаждущие купить наш комбинат. Новость о приезде очередного покупателя особого впечатления на меня не произвела. Он напросился на прием. Я предложила ему чай — он согласился. Нам конфеты, печенье принесли к чаю. А он сидит и не пьет. И не ест. Говорим всё вокруг да около завода, и вдруг он спрашивает: «Амалия Львовна, а не угостите ли Вы меня вареньем?» Я решила, что он шутит. А он опять про варенье — очень, говорит, люблю домашнее варенье. Я ему принесла из своей тайной комнатки розетку с таким же, как это, царским, в смысле из красного крыжовника, вареньем. Знаешь, почему царским его называют?

— Потому что мэр варит?

— Оно уже было царским, когда его моя мама, простая домохозяйка, варила, — она легонько ткнула указательным пальцем мне в лоб, — прежде чем варить, каждую ягодку насквозь протыкают иголкой.

— Тогда оно мазохистским должно называться! Зачем, Вы мне объясните? Неужели иголка отдает какие-то элементы, которые делают его вот таким вот царским?

— Про элементы не знаю, просто при варке ягоды не разваливаются и остаются целыми. А цельносваренная ягода — истинно царское удовольствие.

— Можно добавки? Царские-то ощущения продлить хочется.

— Пожалуйста, — Амалия и мне достала пиалу и налила в нее варенья до краев.

— А столовая ложка здесь при чем? — я почувствовала, что уже вот-вот и в моей жизни появится очередной бзик, и варенье я теперь тоже начну есть только самой большой в доме столовой ложкой.

— Он посмотрел на плоскую розетку и сказал, что это кощунство. Варенья ему надо никак не меньше, чем чаю — это раз. И ложка ему нужна столовая и желательно серебряная — это два. Я удивилась не меньше твоего, но принесла полную чашку варенья и ложку, какую он просил.

Дальше она рассказывала в лицах.

— Вы, знаете, Амалия Львовна, — она изобразила высокий и приятно картавящий мужской голос, — варенье — это удивительное блюдо. Настоящее варенье никогда не будет слишком сладким. Поэтому его можно есть, не ковыряя чайной ложкой по одной ягодке, а видеть и поглощать сразу несколько ягод. Согласитесь, что две крыжовинки на языке — вкуснее, чем одна?

Амалия Львовна изобразила себя тогдашнюю, семилетней давности.

— Вы шутите?

— Никогда не был настолько серьезен, — она изобразила, как минуту или две он молча смаковал чай и варенье, — пригласите меня в гости?

— Зачем? Мы все вопросы можем решить здесь.

— А чай? Я думаю, что сами Вы завариваете чай вкуснее, чем Ваша помощница, — она показала, как он слегка подался вперед и пристально на нее посмотрел, — я прав?

Амалия вернулась в «сейчас» и, помолчав несколько секунд, продолжила:

— Он пришел вечером и принес охапку ромашек. Больших белых ромашек. И остался на несколько дней. Он так смешно картавил и вообще чем-то был похож на Вертинского. Я его так и дразнила: «Мсье Вертинский?». А он после этих слов начинал петь: «В бананово-лимонном Сингапуре в бури, когда пам-пам-пам-пара-пам-папам…»

Она опять начала показывать в лицах:

— Может быть, Ваши пальцы пахнут ладаном?

— Нет, Малечка, мы за мир, ромашки и варенье, а потому я буду тебе петь только «В бананово-лимонном Сингапуре в бури…», — она с наслаждением передразнивала, как он пел только начало фразы, потому что дальше слов он не помнил.

— Ромашки охапками, варенье столовыми ложками — а где же аристократизм, мсье Вертинский?

— В крови, Малечка, в крови, и никогда не ищи его в цветах и варенье. В лучшем случае найдешь жучка.

Она замолчала, но не вернулась оттуда, из «семь лет назад». Я решила ей помочь:

— Ау!

— Я здесь, — она с теплотой посмотрела на меня, — знаешь, девочка, мне очень хотелось спросить: «А в худшем?»

— Спросили?

— Нет.

— Почему?

— А ты могла бы влюбиться в мужчину, сильно похожего на Вертинского? — она опять смеялась глазами.

— Нет. У меня официальный свекор очень похож и тоже картавит — поэтому, исключительно исключено.

— Потому что картавит?

— Потому что я все звуки выговариваю и не считаю это недостатком. А он явно считает меня не совсем полноценной. Так почему не спросили?

— Все вопросы задать было невозможно. Слова вообще значение приобрели позже. Когда они говорились, я их и не воспринимала. Я не слушала их. Голос слушала. А слова как на пленку записывала, чтобы потом разобрать. И потом «слушать» мысленно и уже не пропускать ничего, ни слова. А пока мы общались, нельзя было пропустить ни одного его взгляда и движения.

— Откуда такая жадность?

— Ты, думаю, не знаешь еще, что не всегда нам дается любовь, у которой есть начало, а конца не видно. Бывает и другая настоящая любовь. Она вся здесь и сейчас. И завтра у нее нет. И отказаться от нее сил не найти. Так он смотрел — ощущения времени нет и всё только здесь и сейчас.

— Это страшно.

— Это лучшее, что было в моей жизни, — она посмотрела мне в глаза, и я поняла, как она права.

— А завод-то он купил? — мне было необходимо перевести ее взгляд с меня на другой объект.

Вместо этого Амалия еще пристальнее на меня посмотрела. В ее глазах читалось: «Конечно, купил». А сказала она:

— Не купил, передумал. Другой покупатель нашелся.

Я задумалась. Очень захотелось нарисовать натюрморт: трехлитровая банка царского варенья из красного крыжовника, моя дурацкая чашка, наполненная всё тем же царским вареньем. Еще одна банка с немыслимым количеством больших белых ромашек. Еще две столовые серебряные ложки. Несколько крупных ягод малины и крыжовника разбегаются по столу. И маленький жучок, который никуда не бежит. А на стене висит картина, точнее, портрет в стиле Климта. Только это портрет Амалии. И, конечно, две чашки с чаем.