Чтение онлайн

Алена засмеялась, а он, охватив руками голову, закачался весь.

— Ох! Будто она меня той абрикосовой банкой да по башке… И сразу увиделось, как они с мамашей мои заработки считают… И такая скука забрала… Отошнело все. — Не сводя с Алены глаз, продолжал: — Это только в книгах да в театрах человеку ничего не хочется, кроме как нормы перевыполнять и рационализаторские предложения предлагать. Вот по району я первый. На заработки не обижаюсь. А хочу, чтобы после работы не кончалась моя жизнь, чтобы мне домой торопиться, как на поле. — Он помолчал, пожевал травинку, бросил ее и заглянул в лицо Алены. — Ну, пошла бы за меня, право…

Близость, жадность его глаз тревожили. Стало страшно за себя, она резко откинулась на руку, звездное небо качнулось над ней.

— Я же…

— Жених — не муж… — Не давая ей говорить, он наклонился ближе. — Ну, право, пошла бы! Никогда не обижу, черного слова не скажу, во всем потрафлять буду.

Тимофей не сводил с нее тяжелеющего взгляда, Алена выпрямилась и нарочито протяжно зевнула.

— Скучно? — насмешливо спросил Тимофей. — Интеллигенция! Артистка! Вам научные кадры подай! Диссертацию про дырку от бублика. Я тоже могу сочинить. А то найму какого-нибудь — у меня денег хватит!

Он говорил все злее, Алена уже приготовилась обороняться, но Тимофей вдруг встал.

— Ершами и щуки давятся, — сказал он с ядовитой покорностью и осторожно взял у Алены свой пиджак.

На минуту Алена почувствовала себя обезоруженной, встала и быстро пошла с гривки вниз. Тимофей тоже пошел молча рядом. Впереди неблизко светились одинокие огоньки поселка. Идти так, молча, плечом к плечу, было тревожно.

— Вы сразу научились… этому… на комбайне работать? — спросила Алена, только чтоб не молчать.

— Не хитра бандура, и не такие машины пойму, на сборке в Минске работал, — ответил он раздраженно.

Опять помолчали.

— Сколько чудных девчат здесь, на целине! — начала Алена. — В Боровлянке нам одна встретилась…

— Спасибо, что сватаете, — перебил Тимофей с издевкой. Он внезапно остановился и ласковым голосом сказал: — Жила бы в городе, неуж, думаете, я запретил бы вам?

— Что запретил? — Алена повернулась к нему. — А я бы и не спросила. Да вы что думаете?.. И вообще, знаете что?.. Вы эгоист! И мне жалко девушку, которая пойдет за вас. Подумаешь, идеал какой! — Алена не увидела, а скорее почувствовала, как суженные злостью глаза Тимофея расширяются. — Красоту любите, а сам-то? Разве красиво, когда человек все: я да я? Самому тогда плохо. — Это-то уж Алена постигла на собственном горьком опыте. — И знаете что? — Она обрадовалась неожиданной мысли. — Может быть, вам потому и скучно. — И пошла дальше.

— Ишь ведь как повернула, — идя за ней следом, не то одобрительно, не то с обидой говорил Тимофей. — Ух, и ловка!

— А еще загнул, — вспомнила вдруг Алена и вскипела: — Как вы сказали: «интеллигенция», «артистка»? Каким тоном? Чем это вы лучше меня? И вообще что такое интеллигенция? Все должны стать интеллигентными. А вы таким тоном сказали: «интеллигенция» — будто ругнулись. Черт знает! Как язык-то повернулся? Что мы, не работаем? Или меньше вас работаем? Или Легче вашей наша работа?

От возмущения и обиды мысли набегали одна другой горячее и острее. Алена говорила, захлебываясь в порывах налетавшего ветра, то останавливалась, то снова шла, и Тимофей неотступно шел рядом, подсвечивая фонариком на неровных местах.

— И скука ваша — безобразие! Неужели не понимаете? От скуки можно докатиться до… Зазнались — вот что! Да! «По району первый, диссертацию «куплю», «денег хватит». Всего, выходит, достиг, теперь красоты желаю! Ну, да это ладно бы! Вот вы сегодня распекали этого вашего «паразита». Думаете, от ругани он перевоспитается? Думаете, его «шарагу» матом разогнать? Чушь! Вы сказали: «Не такие машины пойму», — вот и сели бы сами на место «паразита». Что? Образования нет? А почему не учитесь? Умный, способный, даже талантливый… Вот и развивайте ваш талант и отдавайте его людям…

Конечно, нельзя жить без красоты. Только что такое красота?

В тот день Алена получила письмо от Глеба: «Принялся за Станиславского, честно сказать, только чтобы подступиться к твоей профессии, — писал он, — а сейчас не могу оторваться. Его положения и методика куда шире профессиональных советов… Это путь к красоте человеческих отношений».

А ведь и правда: если на сцене надо жить для партнера, то тем более необходимо это в жизни. Станиславский говорит: нужно верное действие сделать привычным, привычное — легким, легкое — прекрасным — это же прямо относится к воспитанию в себе нужных навыков, качеств.

Сколько об этом говорилось на уроках мастерства, Алена тогда считала, что отлично понимает все! А оказалось, сегодня, озадаченная письмом Глеба, она по-настоящему взволновалась этими открытиями.

Они подошли уже к поселку, но нельзя было бросить разговор на середине. Хотелось узнать, дошло ли до сердца Тимофея то, чем жила она. Алена остановилась.

— Походим-ка еще — ладно?

Они повернули и прямо по росной траве пошли в сторону от поселка.

— В человеке должно быть все прекрасно, — снова заговорила Алена.

— «И лицо, и одежда, и душа, и мысли», — неожиданно с досадой докончил Тимофей. — Я Антона Павловича Чехова читал. Того и хочу.

— Плохо читал, — перебила Алена. — Это ведь говорит Астров, а он посадит деревце и уже загадывает, что будет от этого через тысячу лет. Это не только про работу и дом, это шире. И вообще самое важное в жизни — цель. Надо знать, для чего живешь, — и отстранила уже готовый вопрос Тимофея: — Нет, это очень трудно — найти цель. Не такую общую, про которую все говорят и пишут. А в общей-то отыскать свое… То, что именно тебе хочется.

Алена постаралась объяснить:

— Укрощать реки, строить дома, растить сады — все интересно, когда найдешь в этом свое. Например, мне хочется, — сказала она, — жить… на всю катушку. И чтоб все так жили. Все должны жить на всю катушку, — повторила Алена, посмотрела на шагавшего с ней рядом Тимофея. — На всю катушку — чтоб без скуки.

Она вспомнила, как на уроке мастерства зашел спор о том, что такое скука, и Соколова, подводя итог дискуссии, сказала:

«Словом, как ни крутите, а корни скуки — внутри самого человека. Это прежде всего ограниченность, убожество внутреннего мира, бедность, вялость, неотзывчивость чувств — равнодушие. Почему-то Ленин не скучал даже в одиночном заключении. И он не единственный пример. Человеку с богатым внутренним миром может быть очень тяжело, горько, трудно — только не скучно. Развивать людей, будить, воспитывать чувства, бороться с равнодушием, со скукой, как с лютым врагом — наша с вами обязанность».

Алена взяла за локоть Тимофея. Сила, толкавшая к нему, все так же бродила в ней, но теперь это была ее, Аленина, сила. Движения ее стали легкими, голос особенно глубоким и звучным, а мысли, как огонь на степном ветру, полетели выше, жарче. Она будто думала вслух. Казалось, все, что накопила, видела, слышала, учила, поняла и выстрадала, — все вспоминалось, все собралось и раскрылось.

Забрезжил рассвет.

Они стояли на гривке. Таяла над равниной сизая дымка.

Тимофей словно застыл, поглощенный мыслями.