Чтение онлайн

Водяной Крыс слушал с возрастающим интересом.

— Вы, наверное, отправитесь в кругосветное плавание? — предположил он. — Месяц за месяцем в открытом океане, кончаются продукты, пресная вода на исходе, а душа сливается с бескрайностью простора, и все такое?

— Ни в коем случае, — улыбнулся Морской Крыс. — То, что вы описали, не по мне. Мы каботажники, плаваем на торговых судах и редко теряем из вида сушу. Веселое житье-бытье — вот, что мне нравится. О, эти южные порты! романтика запахов и ночных огней у причалов!

— Что ж, это, пожалуй, интересней, — заметил Крыс с большим сомнением в голосе. — Тогда, если у вас есть настроение, расскажите мне, пожалуйста, об увольнениях на берег и о том, какой урожай впечатлений может собрать там духовно развитое животное, — чтобы согреть воспоминаниями холодные дни старости… Дело в том, что последнее время, признаюсь честно, я не очень доволен жизнью: она кажется мне до обидного узкой и ограниченной.

— Мое последнее плавание, — начал морской волк, — завершилось в этой стране покупкой фермы, на которую я возлагал большие надежды. Рассказ об этом плавании даст хорошее представление о плаваньи вообще и о моей красивой жизни в частности. Как обычно, оно началось с семейного скандала. Когда он был в самом разгаре, я сел на небольшое торговое судно и из Константинополя по классическим морям (там, кстати, каждая волна — это памятник) отправился к греческим островам и Леванту. Ярче золота были те дни! а ночи — о, бальзам тех ночей! Повсюду друзья: жару проспим в прохладном храме или заброшенном колодце, а на закате — пир горой, песни поем, смотрим на огромные звезды в бархате неба… Оттуда мы ушли в Адриатику: берега, потонувшие в благоухании роз, аквамарина и янтаря; мы стоим в уютных гаванях, блуждаем по старинным городам, и наконец, ранним утром солнце царственно восходит за нашими спинами — по золотой тропе мы вплываем в Венецию… О, Венеция — прекрасный город, где крысы могут безбоязненно прогуливаться в свое удовольствие, а придет усталость — можно устроиться на набережной Гран Канала и пировать, пока воздух наполнен музыкой, а небо — звездами. Отражаясь, блещут огни на полированных носах туда-сюда снующих гондол: канал так ими забит, что можно перейти его не замочив лап! Ну, а еда? Вы любите устриц?.. Впрочем, не стоит об этом сейчас.

Некоторое время он молчал, молчал и Крысси: захваченный повествованием, он плыл по Гран Каналу мечты, внимая призрачной песне, звеневшей меж зыбких и серых, облизанных волнами стен.

— Мы отправились к югу, — продолжил Морской Крыс, — вниз по итальянскому сапогу, заходя во все порты. Мы достигли Палермо, и там я покинул судно, решив всласть погостить. Я стараюсь не привязываться к кораблям: от этого становишься тупым и предубежденным. Кроме того, Сицилия — мой любимый уголок. Я там со всеми знаком, и мне нравятся тамошние нравы. Много веселых недель прожил я на острове, гостя у всех друзей по очереди. Когда беспокойство вновь овладело мной, я воспользовался услугами судна, торговавшего с Сардинией и Корсикой… Какая это радость — снова ощутить на лице свежий ветер и солёные брызги!

— А там не очень жарко и душно — внизу, в трюме? Кажется, так называется? — спросил Водяной Крыс.

Глянув на собеседника, мореплаватель то ли глазом моргнул, то ли бровью повел — не разобрать было.

— Я старый морской волк, — скромно заметил он. — Меня вполне устраивает капитанская каюта.

— И все-таки это тяжелая жизнь, что ни говорите, — в глубокой задумчивости пробормотал Крыс.

— Да, — для команды, — весомо возразил Морской Крыс, снова, кажется, моргнув глазом.

— На Корсике, — продолжил он, — я снова сменил корабль и с грузом вина отбыл на материк. К вечеру мы пришли в Алассио, стали на рейд, подняли бочонки из трюма и, спустив их за борт, связали длинной вереницей. Затем матросы уселись в шлюпки и двинулись к берегу, волоча за собой неуклюжую процессию бочек — словно целую милю добрых сарделек. На песчаном берегу их ждали с лошадьми; лошадки потащили канат вверх по крутой улице, и бочки самым отрадным образом погромыхивали и лопотали. Когда все до одной оказались на суше, мы хорошо подкрепились и отдохнули, а уж потом до утра сидели с друзьями за винцом и разговаривали… Оттуда я ушел к оливковым рощам — хотел малость побездельничать. Островов, кораблей и плаваний было уже предостаточно, и я повёл ленивую жизнь среди крестьян, — большей частью лежал, наблюдая за их работой, или забирался на прибрежные скалы и, вольготно там растянувшись, любовался Средиземным морем подо мною. Мало-помалу, в прогулочном темпе, добрался я до Марселя, а там — встречи с закадычными друзьями, тоже мореходами, экскурсии на огромные океанские корабли — и снова пирушки, пирушки! Не говорите мне об устрицах! Порой во сне я вижу марсельских устриц — и просыпаюсь в слезах!

— Ваши слова напомнили мне, — сказал вежливый Крыс, — что однажды вы вскользь упомянули, что голодны, и мне следовало заговорить об этом раньше. Вы, конечно, повремените, чтобы покушать со мной? Нора моя неподалеку, добро пожаловать, подкрепимся.

— Как просто, добро, по-братски с вашей стороны, — растрогался Странник. — Я действительно был голоден, когда встретил вас, а с тех пор, как я совершенно случайно и неосторожно вспомнил об устрицах, муки мои стали нестерпимы. Но просьба к вам: принесите еду сюда. Я не любитель трюмов и оставляю палубу лишь по принуждению; и потом, пока мы едим, я смогу рассказать вам ещё кое-что относительно моих странствий и смелой жизни. Мне она кажется интересной, да и вам, по вниманию судя, тоже пришлась по вкусу. Если же мы сядем в доме, ставлю сто против одного, что я тотчас усну.

— Великолепная мысль! — согласился Крыс и поспешил домой.

Там он смахнул пыль с корзинки для пикников и начинил её нехитрой снедью. Памятуя о происхождении и вкусах Странника, он не забыл погрузить французский батон в три локтя длиной, палку разившей чесноком колбасы, головку сыра, богатого слезой, и значительную, оплетённую ивой бутыль цвета зорь виноградного Юга. Бегом возвратившись, он принялся выкладывать содержимое на траву и розовел: гость то и дело чмокал, закатывал глаза и сочил похвалы вкусу и расторопности хозяина.

После нескольких минут энергичной борьбы голод отступил, и Морской Крыс продолжил экскурсию. Он провел бесхитростного слушателя вдоль побережья Испании, побродил с ним по Лиссабону, Опорто и Бордо, показал славные гавани графств Корнуолл и Девон и по Каналу подошел к пристани, где он, обветренный и закаленный, ощутил первый волшебный вдох новорожденной весны и загорелся весь, и прочь поспешил, мечтая о мирной жизни селянина вдали от изнурительных морей…

Очарованный Крысси всюду следовал за Скитальцем, и сердце его спотыкалось, трепеща от ужаса и восторга: день за днем он поборал непогоду, теснился на рейдах, на приливе проскакивал мели, поднимался по рекам, которые, словно детишек, баюкают на излучинах копошливые города, и наконец, со вздохом сожаления оставил поводыря в слащавой деревне, о которой Крысси страстно хотел не слышать ни слова.

К этому времени завершилась их трапеза. Скиталец посвежел, распрямился; в хриплом голосе его прибавилось силы и властного обаяния, глаза заискрились, отражая свет невидимых маяков, и когда он, наполнив бокал светлым румянцем Юга, склонился к Крысу, у того перехватило дух от глубины этого голоса, этих глаз. Их свет переливался и пенился зелено-седыми волнами северных морей, в бокале жарко дрожал чистейший рубин, словно самое сердце Юга, бившееся вровень с обветренным сердцем морехода. Два огня — переменчивый серый и неиссякаемо алый — растопили волю Крыса, подчинили, лишили сил: вне их свечения мир стал немыслим, отодвинулся куда-то и бесследно исчез.

Мореход говорил, и чудные звуки разливались приливом; временами казалось, что речь его — вовсе не речь, а дружное «гей» матросов, выбирающих мокрый якорь, гул вантов в реве Нордоста, раздольная песня рыбака, тянущего невод на абрикосовом фоне заката, звон гитары и стон мандолины в ленивой гондоле. Хриплый голос то был — или горькие всхлипы ветерка в парусах, переходившие в тугие рыдания, в отчаянный порыв — и стихавшие в мелодичный, упругий гуд такелажа? Все эти звуки отчетливо слышал Крыс — и еще: голодные жалобы чаек и альбатросов, мягкий рокот разбитой волны и шипение гальки. Снова слышалась речь, и Крысси насмерть дрался в переулках, бражничал, заводил и терял друзей в рискованных затеях. Он искал сокровища на островах, рыбачил в тихих лагунах, целыми днями дремал на теплом белом песке. Он видел чудищ океанской бездны и тралы, набитые живым серебром; слышал рык вздыбленной бурей волны и веселую музыку с палубы океанского лайнера, скользившего гигантским размытым пятном в голубом тумане. Он возвращался домой: вот и мыс позади, открылись огни причала, группки встречающих машут лапами и радостно кричат… грохот трапа… Идти по земле непривычно, — благо, что недалеко: вон туда, на горушку, где сквозь пунцовые шторы зазывно, почти по-домашнему теплятся свечи.

Наконец, сквозь этот сон наяву он увидел, что мореход встал на ноги, но голос еще не умолк, и зеленые брызги прибоя в его глазах все еще чаровали Крыса.

— А теперь, — вкрадчиво сказал Странник, — теперь мне пора. Много длинных пыльных дней я буду идти на северо-запад, пока не увижу седое море и городок на скале. Скала круто спускается к гавани, и вместе с ней — улицы и дома, и деревья. Как хорошо я знаю этот город! Дверь отворена, и ты смотришь из темной прохлады дома в светлый проем; взгляд бежит по теплу ступеней в розовом тоннеле цветущей валерианы, пролет за пролетом — вниз, и там упирается в голубой лоскуток моря. На нем лодочки, пришвартованные к кольцам старинной набережной, выписаны так чисто! — совсем как те, из детства, в которых я, бывало, так любил копошиться… В волнах прилива плещется лосось, косяки макрели играют у набережной и на отмелях, а мимо окон днем и ночью скользят большие суда — одни к причалу, — другие — в открытое море. Туда, в эту гавань, заходят корабли всего мира; там, в час, назначенный судьбою, бросит якорь и мое судно — судно, которое глянется мне. Я забуду о спешке, выжду и присмотрюсь, пока сердце мое не скажет: «Вот корабль твоей души — он нагружен по ватерлинию, он целит бушпритом в море… Он ждет тебя.» И тогда я проникну на борт — на лодке или канатом, — а одним пронзительным утром проснусь от топота и песен матросов, треска брашпиля и грохота якорной цепи. Мы поставим кливер и фок, дома сначала медленно, а потом все быстрей и быстрей поплывут мимо, и странствие началось… Мы подойдем к мысу, и мачты отряхнут паруса, а за мысом они всполошатся и туго взлетят, встретив ветер, — северный ветер, приятель! северный ветер, всегда нацеленный к югу!.. И ты тоже придешь туда, мой младший брат. Дни уходят за днями, и ни один из них не вернется, а Юг все ждет тебя. Стань на дорогу, послушайся зова в сердце своем, не упусти мгновенье — оно не вернется! Один упоительный шаг, стук двери за спиной — и ты вступил в новую жизнь, а старая канет. Когда-нибудь потом, когда много воды утечет, и чаша жизни опустеет, ты сможешь вернуться в свой дом и сидеть у родной реки, вспоминая и радуясь сердцем. Ты легко догонишь меня: ты молод, а я много пожил, и шаг мой не резв. Я не стану спешить, буду медлить, буду оглядываться и, конечно, увижу тебя: неторопливо и беспечно приблизишься ты, а на твоем лице отразится Юг!