Чтение онлайн

Голос слабел и вскоре вовсе исчез — так комар гудит мимо уха. Крысси сидел омертвелый, глядя прямо перед собой. Когда взгляд его ожил, Крыс различил там далекую точку, голубое пятнышко на светлой дороге.

Он машинально встал и упаковал корзинку — старательно, без суеты. Машинально возвратился домой, собрал самое необходимое и вместе с любимыми безделушками сунул в ранец. Действовал он медлительно, передвигался, словно лунатик, полуоткрыв рот. Он забросил ранец на плечи, сосредоточенно выбрал посох для скитаний и безо всякой спешки, но и без колебаний переступил порог.

И столкнулся с Кротом.

— Ой! Вы куда собрались, Крысси? — удивленный Крот схватил друга за руку.

— На юг иду. Вместе с ними, — посторонним голосом ответил Крыс, не взглянув на Крота. — Сначала к морю, там — на корабль, и — к берегам зова моей души.

Он двинулся вперед: все так же медленно, массивно, бесповоротно. Робея, Крот растопырил лапки и заглянул в глаза друга. Под фарфоровым глянцем немигавших глаз змеились и мерцали серые искры. Это были глаза другого животного! Более не раздумывая, Крот сцепился с ним, втащил в дом и повергнул на пол.

Несколько мгновений Крыс стойко боролся, потом силы оставили его, веки тяжело сомкнулись, и он затих, зябко подрагивая. В ту же минуту Крот помог другу подняться и проводил в кресло. Крыс сжался, словно подзорная труба, более не надобная, провалился в себя, обмяк; дрожь заметно усилилась и временами переходила в приступ бесслезных рыданий.

Заперев двери, Крот спрятал ранец в шкаф, сунул ключи в жилетный карман и уселся напротив друга — ждать окончания странного припадка. Мало-помалу Крыс погрузился в тревожную дремоту, прерывавшуюся судорогами и невнятным бормотанием о вещах необычных, диких и зарубежных на взгляд простоватого Крота. Вскоре, по счастью, Крыс крепко уснул.

Чтобы отвлечься от беспокойных раздумий, Крот с головой ушел в домашние хлопоты, а когда впотьмах вернулся в гостиную, Крыс сидел на том же месте, но уже бодрствовал — безучастный ко всему, молчаливый и удрученный. Крот бросил беглый взгляд в глаза друга и, удовлетворенно отметив, что они чистые и карие, как прежде, сел рядом и предпринял бодрую попытку помочь ему все припомнить.

Бедный Крысси, постепенно разгораясь, прилагал все усилия, чтоб объяснить происшедшее, — но мог ли он уместить в пресные ледышки слов самое главное — горячую дрожь влюбленного сердца! Вспомнить вслух прозрачные голоса моря, певшие ему; передать колдовскую вязь Морехода — разве он мог? Теперь, когда рухнули чары, похоронив под собой обаяние дня, даже сам Крыс, перебирая в памяти обломки, не мог сложить из них то, что лишь час назад казалось Единственным. А Крот? Крот ничего не понял. Да и не мог понять. Для него было ясно одно: припадок это или приступ — неважно; главное, Крыс не свихнулся, хотя трясло его преизрядно. Он, правда, потерял интерес к повседневным радостям жизни, но это пройдет. Все проходит.

С выражением полного безразличия Крот ненавязчиво сменил тему и заговорил о предстоящей жатве, вспомнил горы пахучего сена на телегах и лошадей, поводящих боками; восход луны над убранными полями и причудливые тени от скирд. О румяных яблоках и поспевших орехах говорил он, о вареньях, моченьях, соленьях (пора бы, кстати, заняться) и потихоньку, попросту, доковылял до бесед у камина лютой зимой… Крот так разошелся, что голос его задрожал, а на глаза навернулись слезы.

Крыс начал изредка вносить лирические уточнения. Глаза его прояснились, оторопь, похоже, начинала проходить.

Чуткий Крот выбежал из гостиной и тотчас вернулся с карандашом и бумагой.

— Вы уже целую вечность стихов не писали! — ворчливо заметил он, разглаживая лист перед Крысом. — Могли бы и поработать сегодня, вместо этих… ну, раздумий, так сказать. Набросайте что-нибудь, и вам сразу полегчает. Если это будут всего лишь стихи, разумеется.

Крыс брезгливо оттолкнул от себя лист, но Крот, понемногу начинавший разбираться в животных, воспользовался мелким предлогом и вышел. Когда он чуть погодя заглянул в комнату, Крыс был совершенно поглощен: глухой ко всему, он то грыз карандаш, то быстро-быстро строчил по бумаге. Сгрыз он больше, чем написал, это верно, — но как отрадно было смотреть на выздоравливающего поэта!

Рассвет всегда чудо, но утро, о котором пойдет речь, было чудесным вдвойне: м-р Жабб, эсквайр и т. д. проснулся вместе с солнцем, причем не менее самостоятельно. Он мог проснуться и раньше, затмив самое солнце, но этому помешала его железная закалка: в течение нескольких недель его ложем были солома да камень, и поэтому лишь к утру он почувствовал, что пальцы ног почти звенят от холода.

Незашторенное дупло дерева, в котором он остановился, обращено было на восток, а это, как известно, серьезное неудобство. Первые же лучи солнца принялись щекотать Жаббу ресницы, он как бы чихнул глазами — раз, другой, третий — и совершенно растерял сон. А снилось ему, будто спал он не в дупле на чужбине, но в спальне с окном в стиле Тюдор, причем, в такую морозную ночь, что все без исключения постельные принадлежности подняли мятеж, недовольные произволом внешней среды. «Хватит! — вскричали они. — Натерпелись. Мерзни один!» — и убежали на кухню греться. Жабби встал с кровати и, как был, босиком, все шел и шел за ними по ледяным камням коридоров, протянув руки, упрашивая образумиться, прекратить беспорядки.

Проснувшись, он сел, потер посиневшие ступни, потом — глаза. Поискав небо, аккуратно нашинкованное решеткой, и не найдя его, он часто-часто заморгал, попытался вскочить на ноги, но не смог: сердце его, жарко дрогнув, разлилось по телу тугим теплом — Свобода! Жабби все вспомнил.

Свобода! Одно это слово, одна мысль стоит пятидесяти одеял! Жабби стало уютно и тепло от сознания, что мир с нетерпением ожидал его триумфального возвращения, как и прежде готовый служить ему, забавлять, всюду быть рядом; мир, слегка постаревший за время разлуки, — как и подобает истинному другу — но все такой же преданный и нежный.

М-р Жабб встряхнулся, с помощью растопыренных пальцев вычесал из волос труху и, завершив на том утренний туалет, отправился в путь. Солнце дружески подталкивало его в спину — шагай, мол, — и он шагал — широко, вольно; голодный, но уверенный в себе, мокрый от росы и счастливый.

Мир в то утро принадлежал только ему. Кончился гулкий и розовый лес, и открылось небо — до оскомы лазурное небо над бескрайней зеленью полей — широких, чистых, манящих.

Вокруг не было ни души, и оттого проселок, казалось, обрадовался Жабби, завилял пыльным рыжим хвостом, словно бродячий пес, давно искавший попутчика. Жабба, впрочем, такой попутчик не устраивал: дорогам все равно куда и с кем идти; спору нет, и нам порой приятно побродяжничать с ними, но для таких прогулок необходимо иметь чистую совесть и полные карманы денег; кроме того, надо быть уверенным, что никто не прочесывает окрестности с отвратительным намерением посадить вас в тюрьму. Практичному мистеру Жаббу, понятно, было очень небезразлично, в какую сторону идти; лиризм утренней прогулки мало интересовал его, и, в сердцах, он зашагал нервно, разве что, не пиная вызывающе бессловесного спутника.

Вскоре рядом с проселком появился малыш-канал и, словно щенок, в прилежном молчании засеменил бок о бок со старшим братом.

— Чтоб вам пусто было! — огрызнулся Жабб, раздосадованный их немотой. — Черт с вами! Одно понятно: вы вышли откуда-то и, следовательно, ведете куда-то.

Неоспоримая стройность умозаключения успокоила Жаб-ба, и он, криво усмехнувшись, процедил:

— Это факт, мой мальчик. Они куда-то ведут. И факт сей даже вы, мистер Жабб, не сможете опровергнуть, — так что идите-помалкивайте.

Он намеревался возразить себе, да не успел: из-за поворота, едва перебирая ногами и будто в великом сокрушении тряся седой гривою, вышла лошадь. От хомута на вытянутой шее тянулся канат, и с каждым шагом лошади он то натягивался, то долгою дугой провисал до самой воды — грузный, влажный, усыпанный жемчугом капель. Пропустив ее, Жабб остановился, осторожно и выжидательно поглядывая на медлительный танец каната — туда, где, еще не видимый за излукой, судьба приготовила ему новый сюрприз.

Это была баржа: тупоносая, с высокой, ярко раскрашенной палубой, она выплыла навстречу Жаббу громоздкой лебедицей, гоня перед собой упругую волну; на корме, обняв руль мускулистой рукою, покоилась хозяйка судна — крупная женщина в накрахмаленной панаме.