Чтение онлайн

Через несколько дней пребывание в госпитале начало всерьез тяготить меня. Днем, слушая сводки Совинформбюро, я без конца думал о товарищах, оставшихся там, на фронте. Меня навестила жена с дочкой, которые вот-вот должны были эвакуироваться куда-то на Урал или в Сибирь; часто разговаривал по телефону с мамой.

Однажды утром, еще до врачебного обхода, в палате неожиданно появились двое военных в выгоревших гимнастерках, поверх которых были наброшены куцые белые халаты с закрученными, как свиные хвостики, завязками. Это были Александр Баранов и Николай Штейн, не просто подчиненные, а друзья, разделившие всю тяжесть отступления от Березины до Смоленска. Особенно я был близок с Барановым, которого высоко ценил за ясный ум и большие способности. Говорю это с откровенной гордостью, потому что, как я и предполагал, А. В. Баранов стал кадровым военным, окончил впоследствии два высших учебных заведения. Сейчас Александр Васильевич - генерал-майор авиации.

Я почему-то сразу почувствовал, что друзья приехали неспроста, что это не обычное "посещение больного". Усаживая гостей на стулья, сказал:

– Ну, ладно, конспираторы. Рассказывайте, с чем пожаловали.

– Да дело вот какое, - начал несколько смущенно Баранов.
– Вызывает меня вчера комдив...

– Крейзер?

Я уже знал, что Яков Григорьевич, который тоже был ранен, поправился и вернулся на фронт. Вернулся генерал-майором, с Золотой Звездой Героя Советского Союза на груди.

– Да, Крейзер. Вызывает и спрашивает: "Вы, товарищ Баранов, как, по капитану Бакланову не соскучились?" "Соскучился", - говорю. "И я, - говорит, соскучился. А еще больше дела о нем тоскуют. Сами знаете, каждый боевой командир на учете. Берите машину, Штейна с собой прихватите и поезжайте в Москву. Документы на вас оформлены".

Я взял у Саши письмо. Комдив писал, что, понеся значительные потери в боях под Красным, наша дивизия оказалась в окружении, отрезанная от своих тылов. Ему было поручено на базе этих тылов сформировать новую дивизию, включив личный состав и технику из других вышедших из окружения соединений, в том числе танковых. Благодаря организаторским способностям Якова Григорьевича буквально за неделю была создана 1-я танковая дивизия (временное название 1-й Московской мотострелковой дивизии). Для меня Крейзер оставил в ней должность командира 175-го мотострелкового полка.

Письмо комдива заканчивалось фразой: "Если здоровье позволяет, приезжай".

Дочитав письмо, поднял глаза на ребят. Они смотрели на меня напряженно, пытаясь угадать мое решение. Но что я мог решить? Все зависело от врачей. К ним сейчас же и отправился, держа в руке распечатанное письмо Крейзера.

Военврач, полная женщина с усталым лицом и желтыми от йода руками, выслушала меня молча.

– Я вас понимаю. Но ехать вам еще рано. Можете остаться без руки. Вернемся к этому разговору дней через десять.

Сочувственно покачав головой, она ушла в операционную. Я разглядывал серый конверт с письмом Крейзера, как будто тот мог научить меня, что делать. Потом вернулся к однополчанам.

– Вот что, ребята, - сказал я, - врачи меня не отпускают...

Лицо Баранова вытянулось. Я постарался сказать как можно проще и беззаботнее:

– Придется бежать.

– Как?!

– Обыкновенно. Через забор.

Когда друзья поняли, что я не шучу, был разработан план действий. Договорились, что они поедут к моей матери, которая из города так и не эвакуировалась, как и многие москвичи, возьмут у нее ключ от моей квартиры, разыщут там обмундирование и вернутся обратно. А я буду ждать их, прогуливаясь в госпитальном саду недалеко от забора.

Ждал я довольно долго. Наконец ребята явились. Однако пришлось ждать еще: во дворе гуляли раненые. Но вот начался обед, и двор опустел. Я бросил прощальный взгляд на госпитальный двор и с помощью Штейна перелез через забор прямо на руки Баранову. На следующий день я уже докладывал Крейзеру о прибытии...

В конце августа генерал Я. Г. Крейзер получил новое назначение и передал командование дивизией Герою Советского Союза полковнику А. И. Лизюкову.

В эти дни в районе Ельни шли тяжелые бои. Вклинившиеся в наше расположение немецкие войска угрожали столице. Советское командование решило ликвидировать ельнинский выступ, уничтожив расположенные в нем десять фашистских дивизий. Спасая эти дивизии, гитлеровцы бросили сюда резервы с других участков фронта. И мы и противник то и дело от обороны переходили к контратакам и вновь оборонялись.

Чтобы отвлечь силы врага от Ельни, было решено силами трех дивизий (в том числе и нашей) и танковой бригады, входившей в состав 16-й армии, провести наступление на ярцевском направлении, в результате которого уничтожить противостоящего противника и выйти на шоссе Ярцево - Духовщина.

Наступление началось утром 1 сентября. Наш 175-й мотострелковый полк действовал в первом эшелоне при поддержке танкового батальона и двух батарей из артполка. Фашисты не только оказывали яростное сопротивление, но и сами непрерывно контратаковали. Нам удалось вклиниться во вражескую оборону и, овладев Новосельем восточным и Новосельем западным, к исходу для продвинуться до шести километров. Но вскоре мы едва не попали в окружение. Было трудно ориентироваться: гитлеровцы оказались и впереди, и справа, и слева. Связь с командованием дивизии нарушилась. Теперь уже главное заключалось не в том, чтобы продвигаться вперед, а в том, чтобы соединиться с частями дивизии.

Это удалось нам к вечеру 4 сентября. В полку осталось не более 250 человек. Но ни об отдыхе, ни о пополнении речи быть не могло. Положение на участке, занимаемом дивизией, оставалось тяжелым. Немцы продолжали контратаковать, обе стороны несли тяжелые потери.

Едва я явился на КП к полковнику Лизюкову, как тот немедленно приказал полку занять рубеж обороны на левом фланге дивизии.

В глубокой темноте шли мы по сжатому полю. По плащ-палаткам струились потоки третий день не перестававшего дождя. Грязь чавкала под ногами, засасывая сапоги по самую щиколотку.

Полк двигался длинной цепочкой. Впереди шла группа разведчиков. Справа, совсем близко от нас, раздавалась пулеметная стрельба. Над линией фронта трепетно умирал огонь осветительных ракет. То тут, то там рявкали, взрываясь, мины и снаряды.

Навстречу нам кто-то тяжко шлепал по грязи, фыркая и отдуваясь.

– Стой! Кто идет?
– крикнул идущий впереди разведчик.

– Некогда стоять, - ворчливо ответил низкий, густой бас.

– Кто идет?
– еще раз бросил в ночную темноту наш разведчик.

– Санитар я, сержанта в санбат доставляю.

– Ранило?

– На мине подорвался.

– А тут что, минное заграждение поблизости? По голосу мы почувствовали, что санитар невесело усмехнулся:

– Уж куда ближе! Почти по минному полю и идете.

Я подошел к разведчикам. Санитар стоял, держа обвисшую фигуру человека в шинели.

– Границы минного поля знаете?
– спросил я санитара.

– И границы знаю, и безопасные дорожки. Только, я же говорю, в санбат мне надо. Тяжело сержанту-то.

– Я дам человека, сержанта в санбат доставят. А вы проводите нас.

– Это можно, - спокойно ответил санитар и, передав раненого двум нашим бойцам, пошел впереди.

Теперь все продвигались с опаской, осторожно ступая в след идущего впереди. Я шел рядом с комиссаром полка батальонным комиссаром Михаилом Ивановичем Доценко.

Доценко прибыл в полк за две недели до этой ночи из Сибири. Сам он был не сибиряком, а белорусом, даже говорил с белорусским акцентом, твердо произнося "р", но ощущалось в нем то, что отличало всех воинов-сибиряков: какая-то особая добротность, надежность, обстоятельность.