Чтение онлайн

Доценко очень быстро вошел в боевую жизнь полка, хорошо сориентировался в обстановке, познакомился с личным составом. Он всегда умел найти подход к красноармейцу и к командиру. Словом, проявил себя незаурядным политработником.

Я вообще должен сказать, что наши армейские политработники зарекомендовали себя на войне замечательно. Сама специфика политработы определила и особенности людей, которые избрали ее своей профессией, получив специальное образование. Это, как правило, были личности в полном смысле слова, люди сложные, своеобразные, живущие напряженной внутренней жизнью. Но даже и в тех случаях, когда на политработу в армию направлялись люди, не получившие специальной подготовки, то и тогда партия посылала на этот участок работы своих лучших сынов. Они в полной мере обладали способностями, необходимыми в той суровой борьбе, которую вел советский народ: способностью к подчинению личных интересов общественным, к самопожертвованию, к самому высокому, героическому подвигу.

Итак, мы шли с комиссаром полка Михаилом Ивановичем Доценко по мокрой, раскисшей целине, ворча и поругивая дождь, фашистов, ночь, минное поле.

Вдруг сзади полыхнуло пламя, осветившее спины идущих впереди разведчиков, и мокрую щетину сжатого поля, и пузырьки дождя на большой луже слева. Самого взрыва я не то что не услышал, а как-то не осознал, потому что все мое внимание сосредоточилось на собственном странном состоянии. Я ощутил, что лечу в воздухе, вытянув руки вперед и вверх и сильно прогнувшись в спине.

Я упал плашмя в холодную грязь с ощущением, что умираю, и потерял сознание. Однако, видимо, сознание вернулось быстро. Ко мне никто еще не успел подбежать, я сам поднялся на ноги и сделал попытку идти вперед. В голове, на фоне густого колокольного звона, что-то гудело пронзительно и тонко. Извне не доносилось ни одного звука. Меня обступала полная темнота. Однако я был в сознании, потому что чувствовал, что ноги двигаются плохо, потрогал бедра руками, ощутил что-то мокрое и липкое и снова упал. На этот раз сознание покинуло меня почти на трое суток.

Я пришел в себя в полутемной крестьянской избе, в деревне, где разместился наш медсанбат. На соседней койке, лицом ко мне, лежал Михаил Иванович Доценко. Глаза его были открыты и смотрели на меня. С трудом шевеля губами, я сказал ему:

– Ну, как ты, Михаил Иванович?

Доценко продолжал смотреть на меня. Я повторил свой вопрос, как мне казалось, громче. Доценко молчал. Не слышит, подумал я, контузило, должно быть.

Я стал рассматривать лицо батальонного комиссара. Оно было бледным. Под глазами чернели густые тени. Губы сухие, бескровные, словно мертвые. Вдруг губы Доценко ожили, зашевелились, потом снова замерли. Зато глаза смотрели на меня с вопросительным ожиданием.

– Говори громче, я не слышу тебя, - сказал я и тут же понял, что мы оглохли оба.

Через несколько дней нас обоих на санитарной машине отправили в Москву.

Лежа в госпитале, я жил надеждой вернуться на фронт. У Доценко такой надежды не было. Она осталась под Ярцевом, где мы с ним за несколько секунд до ранения хлюпали по грязи через минное поле. Доценко в темноте зацепился за проводок, тянувшийся к мине. Взрывом Михаилу Ивановичу оторвало ногу до колена. Меня, как я уже говорил, при взрыве тяжело контузило, так что подробности о своем ранении и первых днях в медсанбате мы с Доценко узнали позже, из рассказов товарищей и врачей. А пока, контуженные и ослабевшие от потери крови, лежали в Лефортовском госпитале. Я долго не мог не только ходить или сидеть, но даже просто изменить положение без посторонней помощи, пока у меня не произошла встреча с человеком, после которой я стал быстро поправляться. Однажды на пороге палаты выросла высокая фигура: в дверях, оглядываясь по сторонам и, видимо, разыскивая кого-то, стоял мой старый знакомый - Павел Вениаминович Новиков. Еще до войны мы служили вместе в 1-й мотострелковой дивизии, где Новиков командовал 2-м батальоном нашего полка. Я не мог сдержать радости и окликнул его.

Новиков, обычно очень сдержанный, рванулся к моей кровати, нагнулся - и мы дружески обнялись. Потом совершенно одновременно жадно спросили друг друга: "Ну, что? Как вы? Рассказывайте!" - и оба рассмеялись.

Рассказывать друг другу было что. Летом, пока я лежал в госпитале после первого ранения, 175-й полк, которым командовал Новиков, попал в окружение. В это время, как помнит читатель, Я. Г. Крейзер переформировал дивизию и назначил меня на должность командира 175-го полка, который я и принял, убежав из госпиталя в Теплом переулке. Так что фактически, пока Новиков вместе с оставшимися в живых красноармейцами и командирами пробивался из окружения, я командовал его полком.

В конце сентября, уже после второго моего ранения, нашу дивизию отвели для доукомплектования в район Можайска. Вырвавшийся из окружения Павел Вениаминович вновь приступил к командованию 175-м полком.

Новиков рассказал мне, как тяжело выходили они из окружения, и заключил:

– Ну, как говорится, все хорошо, что хорошо кончается. Но самое главное, что знамя полка вынесли. Бойцы знамя берегли, честное слово, больше своей жизни... А ты-то как?

Я рассказал о себе.

– А новости наши знаешь?
– спросил подполковник.
– Дивизии гвардейское звание присвоили. Теперь она называется Первая гвардейская Московская мотострелковая дивизия. Так-то! Прими поздравления. А заодно...
– Новиков, лукаво поглядывая на меня, полез в карман, должно быть, нарочно долго копался в нем, наконец достал нагрудный гвардейский знак и протянул мне его:

– Держи! Поздравляю, гвардеец!

– Спасибо, обрадовал!
– сказал я, разглядывая новенький знак.

– А это еще не все, - улыбнулся Павел Вениаминович.
– У меня еще приятные новости: получи выписку из приказа о присвоении очередного воинского звания. Поздравляю, товарищ майор...

Мы просидели долго, вспоминая то одно, то другое событие, пережитое этим трудным летом...

15 октября меня предупредили, что назначена эвакуация группы раненых, в которую включили и меня. Эвакуация... Это означало движение на восток, а душа моя была на западе, в родной дивизии.

События следующих нескольких месяцев были лишены какого бы то ни было внешнего драматизма: я просто лечился в тылу. Затем три комиссии признали меня негодным к строевой службе. Это было крушением. Напрасно я убеждал себя, что в тридцать один год надо найти точку приложения сил в новом положении, что и в тылу можно бороться с врагом. Все мои чувства протестовали и не желали слушать голоса здравого смысла. Воображение рисовало боевые картины, создавало сложные ситуации на фронте, подсказывало блестящие решения, убеждало, что там, и только там, я буду на своем месте, при своем настоящем деле, к которому меня готовили в течение почти десятилетней службы в армии.

Я решил любой ценой добиться своего и отправился в Главное управление кадров Красной Армии.

Не буду рассказывать, как сложился мой разговор в ГУКе и чего он мне стоил. Результат оказался совершенно неожиданным: получил назначение на должность командира еще не сформированной 157-й курсантской стрелковой бригады.

В феврале 1942 года я приступил к формированию бригады в районе Тулы, подступы к которой еще недавно были ареной ожесточенных боев. Формирование бригады было связано с неимоверными трудностями. Не хватало людей, в первую очередь - командного состава. Не хватало обмундирования, вооружения, продовольствия.

Мы заканчивали формирование бригады, когда совершенно неожиданно пришел приказ срочно отправляться на Северо-Западный фронт, под Старую Руссу. Как и на многих других участках фронтов, положение зимой 1941/42 года здесь сложилось тяжелое. Бои шли на заболоченных берегах реки Ловать. Наша бригада понесла тяжелые потери и в июле была вновь направлена под Москву на переформирование.

За июль и август мы переформировали бригаду в 299-ю стрелковую дивизию.

Отсюда 1 августа 1942 года, в день моего тридцатидвухлетия, меня вызвали в Москву для участия в антифашистском митинге спортсменов, назначенном на следующий день. По приезде в Москву я заехал к матери, которую не видел уже несколько месяцев.