Ветеран Цезаря
Шрифт:
— Ну выкладывай, о каком Диксипе ты говорил, — процедил тот, который назвался Лувением.
— О вольноотпущеннике, который ограбил своего патрона Сестия Гавия, — ответил я, делая ударение на слове «ограбил».
— А откуда ты это узнал? — продолжал допрос Лувений.
— От сына Гавия. Диксип его разорил, и он, умирая, рассказал нам свою историю и взял с меня клятву, что я за него отомщу.
Бродяги переглянулись. Верзила хрипло засмеялся:
— Ловко плетёшь! Только я брундизиец, и меня провести не так-то просто. В Брундизии всем известно, что сын Сестия Гавия утонул вместе с лодкой.
— Нет, не утонул, а попал к пиратам.
И я рассказал им «историю Луция» в том виде, в каком преподносил её гостям Волумния, умолчав только о казни разбойников.
— Занятно, — сказал Лувений. — Сына Сестия выкупил Цезарь? Хм… Он храбрый и щедрый патриций [51] , это всем известно, и ты мог от кого-нибудь об этом слышать. А всё остальное присочинил… А не может быть, что Диксип подослал вас убить меня, как убили по его приказу Венузия? Чего ради должен я тебе верить? А?
51
Патриции— члены старинных римских фамилий, аристократическая верхушка общества в Римской республике.
Бродяги угрожающе смотрели на нас. По правде сказать, я испугался: ведь нас было двое против десяти. Благодаря урокам Ганы я, пожалуй, одного-двух и одолел бы… Но чем мог помочь мне Валерий, просидевший весь век над книгами?
В это время Валерий спокойно сказал:
— А ты поди на корабль, который час назад стал у причала. Нас там все знают. Спроси кормчего или первого встречного… Каждый тебе скажет, что мы плывём из Эфеса. Понял — из Эфеса? Значит, никак не могли сговориться с твоим Диксипом.
— Моим?! Да поглотит его тартар! [52]
— А раз он не твой, так давай заключим против него союз и будем действовать сообща, — предложил Валерий.
Я наполнил кружки бродяг. Мой учитель попросил хозяйку принести ещё вина и еды на всю компанию. И началась мирная беседа.
— Я уж был в его доме, — начал бродяга. — Только не у него, а у неё, у жены.
— У Тертуллы?! — вскрикнул я.
— Удивляешься, почему я к ней пошёл? Пусть знает, кто убил её муженька. Да и с самим Диксипом иметь дело опасно. Венузий вот потребовал у него денег… заметь: честно заработанных! Ведь Венузий успел прыгнуть в лодку, привязанную за кормою, и обрезать верёвку, прежде чем люди на корабле сообразили, что тонут. Многие из тех, что потом вынырнули, умоляли взять их в лодку, но Венузий всех отталкивал, а Диксипа взял, потому что он кричал: «Со мной утонет миллион сестерций!» — и обещал за спасение половину. Их лодку разбило возле этого проклятого мыса Малей [53] … Венузия ударило головой о камни, и он обеспамятел… А Диксип воспользовался этим и улизнул! Целый год Венузий искал его! И наконец нашёл. Диксип сразу сообразил, что, если будет отпираться, Венузий поднимет крик и народ узнает, как он обманул патрона. Мошенник сделал вид, будто обрадовался Венузию. «А я так о тебе горевал, говорит. Меня, говорит, рыбаки подобрали, а тебя сочли мёртвым и оставили. Я был в отчаянии, что не знаю, где искать твоих родных, чтобы отдать им твою часть денег. Сейчас, говорит, некогда, ждут меня. А вечером приходи в такую-то таверну — там расскажу и разочтусь с тобою». Венузий, дурень, и поверил ему! Один раз уж был обманут, так ему мало! Но я сказал, что с этим Диксипом надо ухо держать востро и что я пойду в таверну тоже. Венузий говорит: «Ладно, Лувений, наблюдай со стороны. Если будет нужно, поможешь». Пришли мы, конечно, порознь. Диксипа нет. Я сел за соседний столик, словно посторонний. Ждём. Вдруг в дальнем углу шум, крик, драка! Все туда бросились. Я, конечно, тоже оглянулся. Тут кто-то светильник опрокинул. Дверь хлопнула. Венузий вскрикнул. Я — к нему! А он со скамьи падает. Я — на помощь звать. Пока свет принесли, пока подняли его… А он уже и не дышит. Кровь из-под уха так и хлещет. Бросились убийцу догонять… А его уж и след простыл. Да и лица-то его никто не видел. — Верзила вздохнул. — Так я и дружка лишился и денежек, которые мы с ним поделить собирались. Вот каков этот Диксип! Но я всё-таки стал за ним следить. И что же ты думаешь? Полгода не прошло, слышу: на вдове Сестия женился! Ну, думаю, теперь ты в моих лапах! И стал я ходить кругом их дома. Но повидать вдову Сестия не так-то легко: все входы и выходы церберы [54] стерегут, а на улице тоже не подойдёшь — толпа рабов её сопровождает. Наконец в прошлом году во время сатурналий [55] пробрался я в дом… Она приняла меня за просителя и стала допытываться, в чём я нуждаюсь. А как начал я говорить про её муженька, рассердилась и велела рабам вышвырнуть меня из дому. Вот какая любящая оказалась жена!
52
Тартар— по верованию древних греков — мрачная бездна, в которой мучились души грешников.
53
Мыс Мале я, открытый всем ветрам, находится на южной оконечности Пелопоннеса.
54
Цербер— по верованию древних греков — многоголовый пёс с гривой и хвостом из змеи. Он охранял выход из царства мёртвых.
55
Сатурналий— древнеримский праздник в честь бога Сатурна. В течение нескольких дней декабря господа и слуги вместе пировали, как бы в память о времени, когда Сатурн управлял миром, а на земле не было ни господ, ни рабов.
«Любящая»?! Я вскочил. Я больше не в силах был слушать.
— Чего ты? — удивился Лувений. — Блоха тебя укусила, что ли?
— Скорпион! — ответил я, сжимая в кулак тунику на груди. — Я его держу… и сейчас в кипяток брошу, — прибавил я, видя, что Верзила поднимается, желая помочь мне.
— Садись! — Валерий потянул верзилу за плащ. — Он сам справится. Мы в Азии умеем со скорпионами справляться. Давай договоримся, как действовать дальше. А то нам на корабль пора возвращаться.
Я побежал к плите, делая вид, будто вытряхиваю гада в кастрюлю с кипящей водой, которую подставила мне стряпуха. Она говорила мне что-то ласковое, кажется предлагая помазать укушенное место оливковым маслом… До меня едва доходили её слова. В моём мозгу, как заноза, сидело слово «любящая».
«Конечно, любящая, — думал я, — зачем бы иначе стала она его женой? Но это ужасно! И то, что она его любит, и то, как тяжело, как страшно тяжело было ей узнать о его подлости! Проклятие богов на мне! Там — Формиона… Тут — мать… Если бы я жалел её раньше так, как теперь, я бы не убежал из дому и она не вышла бы замуж. Боги всемогущие! Помогите ей вынести ещё и этот удар! Дайте мне спасти её от отчаяния… Она так прекрасна! Её жизнь должна быть праздником, а ей выпало лишь горе! Боги великие! Дайте ей хоть последние годы прожить спокойно!»
Так молился я в таверне, сидя у плиты, опустив голову на руки и забыв о неверии, которым заразили меня Цезарь и друзья Волумния — философствующие откупщики.
Почувствовав прикосновение к плечу, я поднял глаза. Передо мною стояли Валерий и верзила.
— Мы договорились, — сказал Валерий. — Лувений поедет с нами. Он поможет нам вывести Диксипа на чистую воду.
Так в мою жизнь вошёл этот человек, сначала как свидетель, могущий восстановить истину, а затем как верный друг. По своей неопытности я долго относился с пренебрежением к тем, кто носил заштопанную тогу, не имел дома и рабов, не держал в руках свитка. Но общение с Лувением и последующие события, о которых надеюсь рассказать, научили меня ценить людей не по одежде, не по умению красиво говорить, а по душевной доброте и готовности помочь ближнему.
Наутро показался родной мне берег. Сердце моё колотилось, как птица в силке. Вот и Барра — островок, запирающий вход в гавань. Два мыса, её образующие, напоминают оленьи рога. Говорят, поэтому город назван нашими предками Брента, что означает на языке мессапов «олень». Вот и мол, где стояла моя лодка. Вот улица, по которой Валерий водил меня в контору, а вот… Вдруг я увидел человека в траурной одежде… Какое плохое предзнаменование!
— Скорее свернём! — крикнул я, бросаясь в боковую улицу.
Я впервые подумал, что моя несчастная мать тоже может умереть, и эта мысль вселила в меня такую неуверенность и беспокойство, что я не решился идти прямо в наш дом. Мы отправились сначала в контору Феридия.
Он увидел меня ещё в дверях, сразу узнал и, остановив жестом говорившего с ним посетителя, молча ждал, пока я подойду. На моё приветствие он кивнул, и взгляд его выразил такую печаль, что я сразу понял: меня ждут дурные вести. Не решаясь задать вопрос, я смотрел в его полные жалости глаза. Он мягко сказал:
— Она умерла вскоре после праздника сатурналий.
Удар был так силён, что я не сразу ощутил его. Подобно тому, как смертельно раненный воин ещё бежит вперёд, так и я, ни слова не говоря, сел на скамью, и — помню — первая мысль моя была о том, что вчера, когда я молил богов о спокойной жизни для моей матери, она была уже мертва…
Феридий протянул мне письмо:
— Это старый раб принёс после её смерти. На случай, если ты будешь когда-нибудь её разыскивать. Что ты жив, она знала от меня.
С первых же слов Лувения моя мать решила, что только смерть вернёт ей любовь сына и честь, утраченные в браке с преступником. Но, будучи от природы энергичной и рассудительной, она не предалась отчаянию, а постаралась выяснить, правду ли сообщил ей неизвестный оборванец. Вскоре старый Элеазар (тот раб, что когда-то подыскивал для нас наёмную квартиру) разузнал имена подставных лиц, через которых Диксип приобрёл наше имущество. Убедившись, что слова бродяги соответствуют истине, она, как рассказал мне старик, сейчас же вышла из дому и, вопреки обыкновению, приказала следовать за нею одному Элеазару. Они пришли к претору. Здесь моя мать в присутствии свидетелей отпустила Элеазара на волю.