Чтение онлайн

— Ты забываешь, что мой отец тоже был всадник и откупщик!

— Помню, мой Луций. Он был хороший человек и по своей воле не причинил бы зла ни одному живому существу. Он был добр даже к рабам. Но не к должникам! Что же ты думаешь: из-за той компании, членом которой был твой отец, мало людей продавали своих детей, а то и самих себя в рабство? Лишь бы спасти остальную семью. Страшнее этого нет ничего: теряешь защиту закона, человеческое достоинство, душу… Да, даже душу! Ты уже не человек, ты скот хуже вола: вол только работает, а ты должен выполнять любую гнусность, которую вздумает приказать тебе хозяин… Ты рассказывал, что Волумний сравнивает рост пшеницы с ростом процентов. Тогда я промолчал. Тебе это сравнение показалось остроумным… Но разве допустимо сопоставление пшеницы — благословения богов и денег — их проклятия!

— Зачем же ты согласился, чтобы мы работали в компании откупщиков?

— Тебе нужны были эти проклятые деньги, чтобы спасти мать. А что ещё ты мог бы делать? Наняться в войска? На войне можно разбогатеть. Но я слишком ценю твою жизнь, чтобы рисковать ею.

— Ну так я начну воевать с откупщиками, чтобы исправить зло, если его невольно причинил я или мой отец. И начну я с войны за эту девушку.

— Ты изучал историю. Вспомни, что произошло с претором Азелионом совсем недавно, уже после Союзнической войны.

— Азелиона убили в то время, когда он совершал жертвоприношение…

— Почему?

— Потому что он встал на защиту римских должников, опираясь на старинный закон, воспрещавший давать деньги в долг под проценты.

— Да. А он был претором и жрецом! И на него напали, когда он в священной, отороченной золотом одежде совершал возлияние в римском храме! Что же надеешься выиграть ты, не облечённый никаким саном юнец в провинции, где ни один закон не защищает людей от произвола?

— Не знаю. Только я решил прервать поездку и вернуться в Эфес. А там видно будет.

Мысль о девушке не давала мне покоя. Днём и ночью меня преследовало воспоминание о глазах, зовущих на помощь.

Я злился на себя за то, что не посмел пойти к её отцу там, в Патрах; злился на Валерия за то, что он мне этого не подсказал. Потом я начинал оправдываться перед самим собой; я ведь должен был поспешить с отъездом, чтобы привезти в Патры приказ, подтверждающий моё распоряжение!

Едва мы очутились в Эфесе, я побежал к Волумнию, даже не дожидаясь, пока Валерий составит отчёт о поездке.

Привратник сообщил, что хозяин в перистиле, что у него множество гостей, собравшихся по случаю возвращения из Рима Квинта Фадия. Я подумал, что этот эфесский богач привёз какие-нибудь новости, раз Волумний собрал гостей. Теперь пойдут разговоры на весь вечер! Досадуя на неожиданную помеху, я всё же присоединился к их обществу, надеясь, что урву минутку для разговора с Волумнием. При моём появлении присутствующие зашикали и замахали руками, чтобы я не мешал слушать. Волумний молча указал мне место возле себя и снова повернулся к Фадию:

— Продолжай…

Я огляделся. Здесь собралась чуть ли не вся всадническая знать Эфеса.

— …но самое удивительное, — возобновил свой рассказ Фадий, — что, назначив консулов, Сулла тут же, на форуме, публично объявил, что слагает с себя власть.

— Слагает?! — переспросил кто-то.

— Да. Отказывается от власти диктатора, потому что считает государство успокоенным и своё дело законченным.

— Так и сказал?

— Да. И прибавил, что если кто потребует, он хоть сейчас готов отчитаться перед народом в своей деятельности.

— «Деятельности»! — воскликнул самый богатый пайщик нашего товарищества. — Народных трибунов лишил права вето и права предлагать народу законы; всадников — права заседать в судах; бедноту — права на бесплатный хлеб; ограбил и уничтожил тысячи людей… и решил почить на лаврах! Удивительно, как ещё не потребовал себе триумфа за победу над отечеством!

— Зато мы обязаны ему удовольствием видеть тебя в Эфесе, — любезно сказал Волумний. — Если бы не Сулла, ты, наверно, не покинул бы Рим?

Богач снисходительно усмехнулся:

— Да, я вовремя догадался превратить в деньги своё имущество и бежать из этого притона убийц. Но что же произошло дальше? — обратился он к рассказчику. — Потребовал у него кто-нибудь отчёта?

— Слова никто не проронил! А между тем Сулла отослал своих ликторов [40] и шёл через форум совершенно безоружный!

— Не посмели? — презрительно спросил Волумний.

— Невзирая на изгнание и убийство двух с лишним тысяч всадников, девяноста сенаторов, пятнадцати бывших консулов! — воскликнул богач.

— Да. И ещё более ста тысяч римских граждан истребил, — сказал Фадий. — Поэтому, может быть, и не посмели: привыкли трепетать перед тираном. Меня не это удивляет, а то, как он не побоялся оставшихся в Риме врагов. Ведь из-за его зверств почти все честные люди его ненавидят, а он совершенно спокойно сошёл с ростр [41] и отправился домой в сопровождении всего нескольких друзей. И толпа перед ним в страхе расступалась… Только какой-то мальчуган, говорят, шёл за ним до самого дома и всю дорогу его ругал.

— Единственный представитель древнеримского мужества, — горько усмехнулся богач.

— И Сулла не убил его? — поинтересовался Волумний.

Фадий пожал плечами:

— Говорят, шёл и посмеивался. А входя в дом, сказал: «Вот увидите, брань этого мальчишки послужит предупреждением для каждого, кто, подобно мне, вздумает отказаться от власти!»

— И у него хватает смелости оставаться в городе? — спросил Волумний.

— По слухам, он переехал в своё имение в Кумах. Но не от страха, а потому, что хочет отдохнуть от свершённых «подвигов». Занимается рыбной ловлей и пишет воспоминания.

В это время домоправитель приподнял занавес, отделявший перистиль от пиршественного зала, и стал делать Волумнию выразительные знаки.

— Друзья! — возгласил Волумний. — Продолжим нашу беседу за обеденными столами.

Рабы раздвинули занавес. Увидев уставленные яствами столы, гости под музыку флейтисток устремились в триклиний. А я, воспользовавшись удобной минутой, задержал Волумния:

— Я хотел бы в двух словах изложить тебе дело, которое заставило меня прервать поездку…