Чтение онлайн

Он наполнил бокал и снова выпил. Он продолжал, но мысли поплыли уже в другом направлении: «Интересно, сколько же этот Бродский протянет. Он значительно старше своей жены, скорее ему за семьдесят и, вполне возможно, что вскоре он оставит огромный капитал своей жене. Эта дама ещё ой как не стара. Она просто как раннее издание своей дочери. Она даже более привлекательна». Виктора всегда притягивали женщины более старшего возраста, и он наслаждался сравнениями, которые он смог бы обнаружить в случае удачи. Когда часы пробили четыре, он уже пропустил пять бокалов и теперь не был уверен в твердости своих ног. В камине уже не тлело ничего. Первая попытка подняться ему не удалась. Он даже улыбнулся себе, но далее он собрался с силами и, напрягая волю, все же побрел к выходу. Его движения были не стабильны. Он медленно поднимался вверх, с немалым усилием преодолевая каждую ступень. Когда он достиг галереи, его взгляд был поражен видом ноги между занавесей. За ней последовала другая нога, белые гольфы по самые колена. Затем шторы раздвинулись, и появилось бледное усталое лицо. Это длилось всего секунду, и лицо, и ноги исчезли со скоростью молнии. Виктор сразу подумал, что это плод его пьяного воображения.

Он медленно подошел к окну, медленно раздвинул занавес и поднял свечу повыше. То, что он увидел, сразу отрезвило его. Это знакомое, прекрасное и испуганное лицо молодой девушки, эти глаза, в зрачках которых отражалось пламя свечи, магически действовали на Виктора. Пуговицы вверху были расстегнуты, и было видна покрытая капельками пота грудь, которая вздымалась от учащенного дыхания.

Продолжая смотреть ей в лицо, которое оставалось неподвижно, в то время как тело издавало какую то ауру, которую Виктор всегда мог определить. Это был не неприятный запах и не изысканные духи, это как раз то, что отличает одних женщин от других. Он протянул руку и, положа на плечо, вывел её из-за занавеси. Он стоят как башня, нависшая над ней, и дрожь от её тела передавалась ему.

Медленно повернув девушку, он повел её вдоль галереи, где в конце, на маленьком столике, стояла керосиновая лампа, освещающая проход в спальни в ночное время. Когда Ефросинья поняла, что её толкают не в сторону заветной дубовой двери, её тело сжалось. Но давление на плече со стороны руки Виктора усилилось, и в следующие секунды она обнаружила себя стоящей посреди огромной спальни. У неё не было сил протестовать.

Усталость и дремота овладело сознанием, а тело было под влиянием смертельного страха. Все мускулы были стеснены до такой степени, что были уже неподконтрольны. Даже когда она смотрела краем глаз, как Виктор устанавливал свечу на стол, она с трудом могла двигать зрачками своих глаз.

На её усилие заставить мускулы открыть рот и издать крик, могучая рука паныча сжала ей губы. И она оказалась посреди пуховой перины.

Некоторое время он держал её лишь одной рукой. Покрывая рот, он крепко вдавливал голову и плечи в кровать. Ей трудно было дышать, глубоко утопая в перине. Она дико размахивала руками, пока его грузное, смердящее алкоголем тело не взвалилось на неё. И картина ада открылась перед её глазами.

Она читала про ад в библии, отец Алексий в деревенской церкви объяснял, что туда попадают только грешники. Но почему она, невинный ребенок, попала туда, ей было не понять. Её тело как бы было разорвано на две части. Она стонала, но не слышала себя. Через несколько секунд она уже ничего не осознавала, ничего не ощущала: ни боли, ни страха, ни ужаса.

Все быстро прошло, и она почувствовала, как плачет её поруганное тело, как глаза извергают водопады слез. Тяжелый вес скатился с неё, но она продолжала лежать как затопленная шхуна, такая же безжизненная. Она тихо и беззвучно плакала.

Вскоре его рука снова оказалась на ней. Сильным толчком она оказалась на краю постели. Прежде, чем она упала на пол, руки паныча поставили её на ноги. Он помнил, что девчонка ещё сможет закричать и поднять тревогу. Он посмотрел на ее тело презрительно, выразительно поднял указательный палец и внушительно пригрозил ей. Затем его глаза опустились на её руку, держащую окровавленную простынь. Он брезгливо рванул за края ткани и освободил её. Затем, держа девушку двумя руками за плечи, провел её в галерею и, через дубовую дверь, прямо во двор. Перед тем, как отпустить её, он снова посмотрел в её искаженное ужасом и мокрое от слез лицо и многозначительно поднял указательный палец.

Придерживая рот рукой, чтобы рыдания не вырвались наружу, она бесшумно побрела по траве. Холодная утренняя роса мочила ноги, а прохлада обжигала тело, но Ефросинья не чувствовала всего этого. Лишь только страх обладал ею. Это был новый страх, доселе неизвестный. Что знала она о страхе до этого, исключая боязнь темноты и угрозы повара. Теперь это был иной страх: за неё, за её родителей, за Васю. Этот страх делал её больной и даже мутил внутренности. Внезапно ей стало противно её тело, ей хотелось избавиться от него, как ящерица покидает старую шкуру, и вернуться в то былое, что было ещё вчера. Но тот же страх говорил ей, что это сделать уже невозможно. Ей хотелось взлететь и полететь к своей маме и признаться во всем, что произошло, и избавиться от этого страха. Но она знала, что и признаться в этом нельзя, так как с мамой узнает и её отец, и натворит беды в поместье, и страшная Сибирь станет его судьбой.

Ее отец тихий и спокойный человек, но временами он не помнит себя, может зарваться и натворить беды. Если бы она могла пожаловаться матери, возможно, она дала бы правильный совет, например, как жить дальше.

Почувствовав воду пруда, она сбросила платье и погрузилась в воду. Страстно и усердно она стала тереть свое тело руками, пытаясь отмыть то ужасное, что прилипло к ней. Но, как она не старалась, этот перегар преследовал её. Озябшая, она выползла на траву. Её тело бесконтрольно дрожало, а лицо было мокро от слез. Она уже не прикрывала рукой рот, теперь она дала волю рыданиям…

Наступал рассвет.

Проснувшись от ночного кошмара, Катерина взглянула за окно. Была полная темнота, и лишь слабая голубизна в восточной части неба говорила о приближении рассвета. «Что же это такое, – думала она, – давно не видела таких ужасных снов». Какое-то странное чувство терзало её. Ещё со вчерашнего вечера, когда они сидели за столом и отмечали приезд дочки Танечки с Яшей, у неё ныло под левой лопаткой. Неспроста, видно. За Таню переживать нечего, Яша у неё такой хороший муж и семьянин. Обидно, что детей до сих пор нет, ну, даст бог, обзаведутся. Ну, а Ефросиния ведь совсем ещё молода и неизвестно, как у неё сложится судьба. Мы с отцом становимся все старее и немощнее. Раньше нужно было рожать, сразу за Таней, чтоб и разрыв в возрасте был небольшой, да уже определилась бы и с женихом. Немного успокоившись от кошмара, Катерина снова впала в забытье.

Но утренний сон длился недолго. Когда запели утренние петухи, Екатеринин рефлекс, несмотря на поздние посиделки, приказал «подъем». Можно было бы ещё поспать, но не доена корова, которую необходимо успеть выгнать в стадо. За которой начнет орать прочий, не покормленный домашний скот.

Сначала она свесила одну ногу с постели, а затем другую, и понемногу, аккуратно, чтобы не разбудить Антона, покинула спальную. Проходя мимо детской, она слышала, как мирно похрапывал Яков в такт с сопением дочери. Дальше маленький Ванечка, почти полностью раскрыт. Катерина поправила его одеяло.

Выйдя во двор, она остановилась на траве. Чувствовалось, что уже не летняя роса, а более прохладная, обжигала её ноги. Утренний туман поднимался над крышами. Внизу, ближе к околице, из тумана торчали одни дымовые трубы. Они были похожи на морские плавучие буи, указывающие путь на воде. Где-то в конце улицы яростно залаяла собака и несколько петушиных голосов прорезали тишину. Оправившись и умывшись, Катерина взяла чистое ведро и поспешила в сарай. На востоке розовел рассвет.

Войдя в сарай, где вместо окна был натянут бычий пузырь, она на ощупь поставила доильную лавку и присела, чтобы протереть соски у буренки.

По мере наступления рассвета, или из-за того, что глаза привыкали к темноте сарая, её привлек темный предмет в углу, где обычно на соломе лежал теленок. Но буренка по срокам должна отелиться ещё только в октябре. Любопытство преодолело её и, не взирая на боль в суставах, она направилась в угол.

Сначала она не поверила своим глазам, а затем, подходя ближе и ближе, сердце её сжималось при виде высохших от слез глаз, тупо направленных в потолок.

– Доченька, родная, что с тобой? – она обняла бесконтрольно вздрагивавшее тело дочери.