Ветта
Шрифт:
Юноша спустил ноги вниз и глянул в окно. Вовсю светило умытое снегом холодное солнце; соседние крыши искрились высокими снежными шапками, и слабый утренний ветерок, шаловливо сдувающий лёгкие льдинки, окутался серебрящимся шлейфом. Было так красиво, что в груди у парня защемило от тоски. Он неловко сполз в стоящее рядом инвалидное кресло и подъехал к окну. Внизу уже показались рабочие в тёплых фуфайках с широкими алюминиевыми лопатами, и принялись разбивать смерзшуюся ледяную корку поверх воздушных как лебяжий пух сугробов, расчищая дорогу спешащим прохожим.
Хотел бы Геворг оказаться в этой весёлой ничего не знающей о своём счастье толпе и просто идти, куда глаза глядят. Подальше от дома, старика отца с его слезящимися глазами и разбитыми от непрерывной работы руками; подальше от этого нечистого заляпанного осенними дождями окна!
Юноша ударил обеими руками в стекло, и по нему затейливой угловатой молнией пошла длинная трещина. В этот момент что-то перевернулось у Геворга внутри. Он, не помня себя, поспешил в ванную, задевая по пути все углы и проклиная неуклюжую коляску.
На специально сделанной для него отцом низкой полочке лежали бритвенные принадлежности. Геворг взял в руки опасную бритву и развинтил её, достав острую ажурную полоску металла. Из фильмов вспомнилось, что нужно подставить руку под горячую воду, и юноша включил кран.
Сердце жарко и волнительно заколотилось в груди - впервые за многие месяцы жизни без ног. Было радостно и одновременно жутко. И ещё никогда Геворг не чувствовал себя таким живым, как теперь, глядя на острое лезвие в руке...
Едва дыша, он поднёс бритву к запястью и прикоснулся острым краем к припухлой дорожке вены под кожей.
"Ничего страшного",- удивился просебя Геворг, и надавил сильнее.
Распаренная кожа мгновенно разошлась, выпустив маленькую капельку крови. Юноша остановился, зачарованно разглядывая свою кровь, нашёл её прелестной, и собрался уже сделать последний отчаянный рывок, который прекратил бы существование Геворга Сирумем, как вдруг стукнула дверь, и в коридоре зашаркал вернувшийся с работы отец.
Геворг перепугался, бросил лезвие в раковину и быстро захлопнул дверь в ванную на щеколду. Пшемек сразу понял, где сын, и крикнул из кухни, раскладывая продукты в холодильнике:
– Геворг, я пришёл! Сейчас будем чай пить, тётка Джовэна испекла тебе пирог с малиновым джемом!
Юноша замер у двери, переводя дух и слушая шаги отца по кухне. Всего лишь одна стенка отделяла их, и всё же отец и сын были словно на разных планетах: Геворг собирался покончить жизнь самоубийством, а ни о чём не подозревающий старик кипятил воду для чая...
Вода продолжала литься в раковину, и пар от неё уже расползся по зеркалу мутной влагой. Юноша вспомнил, что бросил лезвие, и оно могло проскочить в трубопровод; он сунул руку в раковину, порезался и вздрогнул, поражённый. Было больно и страшно, а ещё хотелось есть пирог с малиновым джемом, потому что вчера Геворг совсем не ужинал.
Парень аккуратно вытянул мокрое лезвие из раковины, вставил его обратно в бритву и положил на полку. Он не хотел лежать мёртвый в луже собственной крови, его ужасала даже сама мысль, что всего несколько минут назад он с радостным волнением готовился располосовать себе вену. В груди словно лопнула медленно натягивавшаяся все эти месяцы пружина, и на душе полегчало.
Геворг, как ни в чём не бывало, выехал к отцу, и они вместе пили чай на кухне. Потом оба смотрели новости по телевизору и обсуждали политику, как бывало прежде, когда юноша ещё ходил в школу.
Пшемек быстро уснул, сморённый бессонной рабочей сменой, а Геворг отправился к себе в комнату и включил ноутбук: он увидел по телевизору заманчивую рекламу, и ему в голову неожиданно пришла идея...
***
В Тыргу-Теуше учебных заведений было немного, и профессии, которые они могли предложить, Геворга не вполне устраивали. Ещё со школьных лет он склонялся к физике и математике - точным наукам - и по окончании школы собирался поступить в Ворцлавский университет, но опоздал с оформлением документов для переезда в другую страну, и потерял целый год. Инвалидность отняла у Геворга ещё семь месяцев драгоценного времени, однако теперь он не собирался спускать всё на тормозах!
Отец отнёсся к его желанию поехать учиться с откровенным испугом. За последние месяцы Геворг заметно переменился: он стал нервным, взбудораженным - словно каждую секунду балансировал на границе чувств, оступаясь то в одну, то в другую сторону; часто огрызался на отца и постоянно хмурился. Однако его внутренняя неудовлетворённость словно переменила русло - Геворг приобрёл неожиданную целеустремлённость. Он с остервенением принялся каждый день выбираться из квартиры, чтобы научиться самостоятельно передвигаться по городу. По первой не обходилось без травм и казусов, но парень не сдавался, и отцу ничего не оставалось, как начать помогать ему. Теперь Пшемек мог застать сына в квартире только вечером и утром - Геворг целыми днями просиживал в библиотеке, освежая в памяти знания по школьному курсу, а заодно просматривая книги из университетской программы.
Последние месяцы весны пролетели незаметно, и когда наступила пора подавать документы, отец, скрепя сердце, повёз Геворга в Ворцлав. Они прибыли в город рано утром на пятичасовом поезде, и к восьми уже были в здании университета.
Геворгу предстояло пройти вступительный экзамен, и он очень волновался. Однако внутренний голос вопреки здравому смыслу подсказывал, что за него уже всё предрешено, и ему просто суждено остаться учиться в этом заведении.
Отец также не сомневался, что Геворг поступит куда угодно, если только пожелает. Втайне от людей он страшно гордился, что его сын оказался сообразительнее и умнее своих родителей, которые всю жизнь трудились простыми рабочими. И теперь, прогуливаясь по красивому старинному зданию университета с трёхсотлетней историей, Пшемек впервые осознал, что Геворгу просто необходимо учиться здесь. Чтобы он больше никогда не горбатился на бесславных малооплачиваемых работах, как его предки эмигранты из Армении, а мог достойно зарабатывать своим умом. Впрочем, теперь для Геворга это был единственный способ вообще получить работу...
Вступительный экзамен проходил в просторной аудитории, амфитеатром уходящей далеко вверх. Юноши и девушки заняли практически все места, и Геворг, оставшийся в инвалидном кресле, с трепещущим сердцем оглядывал своих соперников: все они были молоды, полны жизнью - как свежие цветы, у которых ещё не облетели, не поблекли на солнце лепестки. Рядом с ними Геворг чувствовал себя ущербным, и его сердце наполнялось тёмной густой кровью, которая толкалась в груди, как горячий солидол, заставляя бежать прочь в озлобленном смятении. Юноше пришлось собрать всю волю в кулак, чтобы окончательно не раскиснуть на глазах у сверстников. Те, в свою очередь, изредка и с любопытством тоже поглядывали на парня инвалида, но их блестящие глаза долго не задерживались ни на одном предмете в аудитории - волнение будоражило.
Тест оказался чрезвычайно простым. Геворг был уверен, что на все вопросы ответил правильно, и даже немного расстроился этой лёгкости, ведь ему пришлось потратить на подготовку не один месяц! Впрочем, по лицам окружающих юноша понял, что не всем этот экзамен дался так же просто. Радоваться чужой неудаче было низко, но Геворг не мог сдержать эмоций - он хотел поступить во что бы то ни стало, пусть даже заняв чьё-то место.
Ждать результатов пришлось месяц - и весь этот месяц Геворг был сам не свой: подолгу не выходил из комнаты, всё время находился в мрачном настроении и почти не разговаривал с отцом. Пшемек уже начал серьёзно волноваться, когда в начале августа из университета пришло письмо с положительным ответом, и юноша словно ожил. Старику ничего не оставалось, как разделить радость своего ребёнка.