Чтение онлайн

Олекса теперь только обедал в поле, потому что пастбище было далековато от поселка, а завтракал и ужинал вместе со всеми, за одним столом. Правда, только с мужчинами. Женщины жили в другой половине хижины. К тому же Олекса узнал от Яна, что жена Адиная, Илана, беременна пятым ребенком и скоро должна родить. Все ждали девочку. Трех сыновей Адинай считал достаточно в одном доме, тесновато, хотя дом Адиная нельзя было считать хижиной: это было одноэтажное, но большое строение, с несколькими комнатами внутри, с просторной прихожей и таким же зальчиком для приема гостей. Адинай был не из бедного сословия. Да он и сам признавался:

– Я не ашир [40] , но и, барух хошем [41] , не беден… Меня, как говаривал пророк Даниил, мерзость запустения не преследует…

Привыкал к жизни пастуха-раба и Олекса. Свою одежду, в которой он пришел из Новгорода-Северского, тщательно постирал и сложил в сумку на всякий случай, а здесь ему выдали симла – плащ особой кройки, для бедняка – днем симла была одеждой, а ночью одеялом. А вот с башмаками он ни за что не хотел расставаться, подошва хотя и стиралась, но в ней еще хранились монеты! На пастбище Олекса ходил в легкой тунике, сшитой из шерстяной ткани. Предлагали ему и тунику, изготовленную по древнему обычаю из шкуры животного, но он от такой одежды отказался, хотя многим местным пастухам, даже не рабам, а просто работникам, такая туника нравилась. Олекса быстро освоил десяток слов, которыми местное население пользовалось в обиходе, и в минуты особенно доброго расположения к нему Адиная рассказал ему о причине прихода в Палестину. Правоверный иудей Адинай, выслушав исповедь раба, пообещал съездить с ним в Иерусалим, чтобы тот поклонился Гробу Господнему.

– Память отца – это свято, – сказал он и продолжал: – Наши древние мудрецы говорили так: почитающий отца очистится от грехов, уважающий мать свою – приобретет сокровища… Да! А вот оставляющий отца – это богохульник, тот, кто раздражает мать свою, будет проклят от самого Элохима.

И, показывая на своих малолетних детишек, тут же дружно уплетавших ужин, рукавами вытиравших с губ следы козьего молока, стал рассказывать, как он их учит.

– Йэладим [42] ! Пока с ними возилась Илана, а теперь настал мой черед… Спроси малышей: они уже знают некоторые места из Святого Писания, короткие молитвы, кое-какие изречения мудрецов, стихи из Библии… Но главное, учу их Закону Божьему… В Талмуде написано: тот человек считается невежею, кто имеет сыновей не может их учить знанию закона. Блюсти закон – это смысл воспитания и всей жизни иудея… Но и дети обязаны чтить родителей! Притча нам свидетельствует: «Глаз, насмехающийся над отцом и пренебрегающий покорностью к матери, выклюют вороны черные и сожрут птенцы орлиные». Так-то вот… Нарушителя закона, чей бы он ни был сын – мой ли, соседа ли, раввина ли – неважно, ведут к воротам на совет старейшин, и те могут покарать нарушителя даже смертью… Присудят убить камнями! И сделают так… Брата вашего Иисуса Христа Иакова камнями ведь и убили…

Надолго запомнилась Олексе эта беседа. Учили детей и на Руси, учили грамоте, чтить родителей, уважать старших, учили в духе православной веры, учили добру, справедливости, лупили нерадивых, ставили голыми коленями на горох, сурово наказывали совершавших противозаконие, но камнями не убивали. Разве сам он не баловался в детстве и отец не драл его за уши? Разве священник Успенской церкви не внушал ему, что увлекаться дьявольскими игрищами большой грех, но он все равно тайно, закрывшись в комнатушке, при одной тонкой свечке, еле озарявшей угол, расставлял шахматные фигурки. Благо, что отец не ругал, сам был охочь до заморской игры. С этими мыслями Олекса часто ложился спать на своей кроватке в сарае. Было тепло, уютно, никто не мешал. На дворе пели сверчки, подавали голоса цикады и ночные птицы, в углу сарая бегали мыши – было все, как дома, в Новгороде-Северском. Утомленный за день на пастбище, Олекса крепко засыпал, а утром просыпался с новой силой в ногах и руках, с неясным ожиданием чего-то необычного, может даже свободы. Жила в нем такая мечта.

Как-то Олекса встал очень рано: не спалось, да и стал привыкать к новой должности пастуха. Вышел из сарая, потягиваясь и зевая. Во дворе было тихо. Знакомый пес, увидев Олексу, по-приятельски подбежал к нему и лизнул протянутую руку, подождал, пока почешут его за ухом и весело еще сильнее завилял хвостом. С Олексой они уже давно – не разлей вода! И в этот момент Олекса вдруг услышал голос, чистый, как родниковая водичка, звонкий и ласковый, как голубое утреннее небо без единого облачка. Он и пес зашли за угол хижины и увидели девушку, стоявшую у плетеной изгороди лицом к восходу. Теплые лучи солнца омывали красивое смугловатое лицо, налетавший время от времени ветерок незримыми крылышками легко шевелил длинные густые волосы, волнами сбегающие с головы на плечи и спину, одежда – платье, кетонет, хитон или симла – Олекса не разбирался в форме и названиях женской одежды и считал, что все это платье голубого цвета было длинным, до пят, и, хотя и с напуском, но подчеркивавшим гибкий, стройный стан девушки. Это была Яэль, дочь Адиная. Олекса видел ее редко и больше издали, а теперь вот она во всей своей красе! И он почувствовал, как чаще стало биться сердце, как стало жарко щекам, они стали пунцеветь, даже пес стал тереться о его ногу – он ведь тоже был существом мужского пола! А Яэль, не видя их, негромко пела:

Яэль замолкла, огляделась вокруг, никого не увидела, подняла руки вверх и вновь запела, но это уже был другой мотив:

Первым побежал к Яэль пес. Девушка услышала мягкий бег, обернулась и только теперь, увидев за углом дома молодого раба-пастуха, смутилась.

– Ты слушал? – нахмурилась она. – Как ты смел?

– Яэль… Яэль, – стал лепетать Олекса. – Ты пела… Ты хорошо пела! – Жестикулируя руками и подыскивая нужные слова, которых знал так мало, но и те, которые уже знал от нахлынувших чувств и волнения, ускользнули куда-то в беспамятство, он пытался объяснить девушке, какой у нее славный голос, как она прекрасно пела.

– Это ты правду сказал? – Заметная улыбка осветила ее лицо, над широко открытыми черными глазами выпрямились дуги тонких бровей.

– Твой коль [48] – во! – оттопырил он большой палец правой руки и перекрестился, слегка наклоняясь вперед. – Спаси бог за песню… Вот те крест.

– Ты веруешь во Христа?

– Крещенный в церкви. – И, словно оправдываясь, что он христианин, виновато добавил: – Еще там, в Новгороде-Северском…

– Это где?

– Далеко, – махнул рукой Олекса. – На Руси… Я паломник, шел в Иерусалим…

Услышав знакомое «Иерусалим», Яэль успокоилась, отошла от изгороди, поравнялась с Олексой, остановилась, внимательно вглядываясь в его лицо: оно хоть и загорелое, но все равно выдает в рабе белого человека, однако на крестоносца раб не похож – что-то в этом лице не от крови, а от добра. Такой человек не может неизвестно из-за чего рубить саблей головы и поднимать их на копьях, захлебываясь от победных воплей.

– Ты рано встала, – кивнул Олекса в сторону взошедшего солнца, которое уже яростно поливало землю ярким светом, и очень обрадовался, найдя в пока еще бедной кладовой памяти подходящее еврейское слово: – Нэдудэй шэйна [49] ?

– Нет, – покрутила красивой головкой Яэль. – Я всю ночь у постели матери была. – Губы ее чуть-чуть дрогнули, приоткрылись, показывая ровные белые зубы, с очаровательной улыбкой она еще раз ласково оглядела Олексу с головы до ног и пошла в дом. Пес послушно поплелся за ней.

– Нравится? – вдруг услышал Олекса насмешливый голос Яна за спиной. Ян словно вырос из земли, оказывается, он тоже наблюдал за Яэль.

– Ага, – только и мог ответить смущенный Олекса.

– Ефааим [50] ее нравятся? – допрашивал Ян сбитого с толку Олексу.

– Да…

– Шад [51] ?

– Да…

– А… это, – взялся за свою талию Ян.

– Все нравится, – с досадой в голосе резко ответил Олекса и повторил: – Все!

– Пожалей свое лэв [52] , Олекса, – спокойно, с явным сочувствие сказал Ян. – Свободных, особенно таких красавиц, не отдают… Раб может жениться только на рабыне, и то если она хозяину не приглянулась, иначе наложницей оставит… У вас на Руси наложницы бывают? – неожиданно спросил Ян, остановив внимательный взгляд коричневатых глаз на Олексу.