Чтение онлайн

— Кем?

— Хирургом. Это, брат, так же редко, как женщина — капитан дальнего плаванья. А?..

— Да-а.

— Тут надо характер иметь. И голову тоже. А хирургу ещё нужны и руки. Сильные мужские руки. Без них хирургов не бывает. И эти руки тоже должны быть умными…

— Вот видишь, папа. Ты её толкнул, а она всё равно выросла. Да ещё хирургом.

— Эх ты-ы… выросла. Рука срослась, но всё равно это уже не та рука, понимаешь? Тем более для хирурга. Ты пойми главное…

— Ага…

— Я вот до сих пор не могу простить себе той мальчишеской глупости. Мотай, брат, на ус и будь с девчонками поосторожней. Из них ведь не только хирурги, портнихи, повара и капитаны дальнего плаванья вырастают. Из них, между прочим, матери вырастают. Да, да, представь себе…

Я попробовал представить себе Гальку Кирпичёву матерью. Но что-то у меня не получилось. Из этой зануды Кирпичёвой?! Да какая из неё мать? Но я промолчал. Да и потом, если представить, скажем, Тучкину Валю — совсем другое дело. Вот из неё мать получится. Её заденешь — и никакой сдачи. У Тучкиной одни тихие слёзы, а потом улыбка. Совсем человек не умеет обижаться. Такого и обижать не очень-то хочется. Я так обхожу её за сто километров. Чтобы лишний раз не задеть. А у Кирпичёвой что? Одна голова. И та длинная, как огурец. Правда, хорошо работает. На математике…

Нет, не зря я так думал про Кирпичёву.

Однажды, после нашего с папой разговора про девчонок, я сидел за партой. В большую перемену. Я заранее писал срочную шифровку для Борьки. Дело в том, что Борька с Вадькой раньше сидели за нами с Толькой. Но Виринея Семёновна пересадила их в другой конец класса. Чтобы мы не очень-то… Мы сначала погоревали, но потом поняли, что для нас так даже и лучше. Можно переговариваться по самодельному телефону и пересылать друг другу зашифрованные шифровки.

И вот я сидел, весь сосредоточенный, и корпел над хитрой шифровкой. В это время зануда Кирпичёва каким-то незаметным образом подкралась ко мне и… выхватила секретную шифровку.

От неожиданности я так и приклеился к парте.

А длинноногая Кирпичёва помчалась по классу с криком:

— Товарищи! Вражеская секретная шифровка! Сейчас я её расшифрую!

«Чёрт её знает, эту Кирпичёву, — подумал я. — Ведь она со своей головой вдруг и верно — расшифрует!»

Тут я вскочил и бросился за ней. Догнал. Схватил за шиворот. Но в это время почему-то вспомнил про врачиху-хирурга. И зачем она мне только вспомнилась?

Стою как дурак, держу Кирпичёву за шиворот и не знаю, что с ней делать. Ударить — нельзя. Толкнуть — тоже, потом ещё рука не так срастётся. Что же можно?! Ведь я не первый полез.

— Ну, врачиха-кирпичиха! Ну, врачиха-кирпичиха! — твержу.

— Ах, ты ещё и обзываться?! — взвилась Кирпичёва. Схватила с парты чей-то учебник и по голове меня — тресть!

Тут я всё забыл. Видно, выбила она у меня из головы последние мысли. Ка-ак толкну Кирпичёву, так она и полетела на пол.

Опомнился я, бросился к ней.

— Галя, вставай, Галя, я, честное слово, не хотел…

А она ревёт:

— Ага, испугался? Уйди! Знаю я ваши честные слова, знаю. Не хотел… Ещё как хотел. Вон как коленку разбил. До крови…

— Да я же нечаянно, Галька!

— Называется нечаянно… На, забирай свою шифровку. Тут и расшифровывать нечего. Читай через одну букву и всё поймёшь.

Странные всё же девчонки. Про то, что я её толкнул, разбил коленку, Кирпичёва ничего не сказала Виринее Семёновне. А вот про «врачиху» сказала. Пожаловалась. Мол, Богданов дразнится.

Виринея Семёновна никак не могла понять, что же дразнильского в этом слове, если Кирпичёва у нас ещё не доктор и даже не круглая отличница. Но меня она всё же отчитала.

Я стоял, слушал Виринею Семёновну и кивал головой. Потому что если не кивать, она может потребовать дневник и записать.

Да, этот день у меня был потруднее вчерашнего.

Вечером папа спросил:

— Ну, Вовка, как дела?

— Ничего, — говорю.

— В полном смысле?

— В полном.

— А делишки?

— Делишки тоже.

— А как с девчонками? — вдруг спросил он.

Я растерялся. Потому что никак не думал, что он вспомнит про девчонок именно сегодня. Видно, как-то догадался. По лицу моему, что ли?.. По лицу ведь про многое можно догадаться.

— С девчонками, папа, не очень, — сказал я прямо.

— То есть?

— Толкнул я тут сегодня одну… Гальку Кирпичёву.

— За что?

— За дело.

— Не сильно, надеюсь, толкнул.

— Получилось сильно. На коленке царапина осталась.

— Ну, вот видишь. А ведь твоя Кирпичёва…

— Она не моя!

— Ну, ваша Кирпичёва. Она ведь тёзка Галины Кулаковой. Знаешь такую?

— Конечно. Олимпийская чемпионка по лыжам.

— Верно. Кто знает, может, и Кирпичёва станет лыжницей, а ты ей коленки разбиваешь…

— Не станет она лыжницей, папа! Знаешь, кем она станет?

— Кем?

— Ноной Гаприндашвили.

Папа даже присвистнул.

— С чего ты решил?

— Кирпичёва в шахматы хорошо играет. У неё голова знаешь как варит!

— Не заговаривай зубы.

— А чего заговаривать… Кирпичёва меня но голове учебником треснула. У меня даже из глаз звёздочки посыпались, вот. А я до её шахматной головы даже пальцем не дотронулся. Так только, за шиворот подержал чуть-чуть…

— Но ты Кирпичёву всё же толкнул?

— Толкну-ул.

Папа хлопнул рукой по ноге, поднялся с дивана и сердито зашагал по комнате.

— Своё, значит, получил. Ай да Кирпичёва! Видно, треснула без лишних слов.

— Нет, папа. Она сказала. Потом… Про коленку… Я слышал. «Ничего, — говорит, — до свадьбы заживёт».

— Вот что, ребята, — сказала Виринея Семёновна в конце последнего урока, — через неделю готовьтесь в гости к малышам соседнего детского сада. Хорошо бы прийти к ним не с пустыми руками. Но учтите: никаких покупных подарков. Всё должно быть сделано вашими руками. Договорились?

— Ур-ра! — дружно ответили мы.