Виагра для дракона
Шрифт:
Победа дорого далась Белому. Лицо и руки победителя покрывали ожоги, а правая нога была вывернута в тазобедренном суставе почти на 180 градусов. Тем не менее, он, не мешкая, подполз к своему посоху, и, поднялся на ноги, используя его как костыль. Темный, еще недавно трехметровой помесью гориллы и спрута метавшийся в адском огне грозового разряда, оказался карликом. Теперь он беспомощно ворочался в грязной воде. Монстр представлял собой на вскидку не более двадцати килограмм обугленной дымящейся плоти.
Опираясь на трость и приволакивая сломанную ногу, старик подошел к поверженному противнику.
– Ты слишком далеко зашел Учитель, прости, - серебряный наконечник трости пробил сердце Падшего. Обугленное тело рассыпалось серым пеплом, обнажая тень, питавшую чудовище.
Через несколько секунд потоки дождевой воды смыли прах в люк ливневой канализации. Будто не желая расставаться с останками, в тот же люк скользнул сгусток клубящейся тьмы размером не больше кошки. Великого мага, возомнившего, что он в праве решать, кому жить в нашем мире, погубила новогодняя игрушка – шутиха.
– Право же, Наш Господь тоже умеет шутить, - прошептал Белый, тихо вскрикнул, схватился за сердце, и упал на мягкую, пропитанную дождевой водой землю. Умирая, он видел нисходящий с небес золотой свет и был счастлив.
На улице грохотало так как, будто молнии громили двор роддома. А бедная Тома пожинала плоды сна своего разума. Новорожденные, которым она сделала прививку, перестали дышать на ее глазах. После нескольких минут отчаянных попыток реанимации акушерка запаниковала. Сообразив, что спасать детей одновременно она не сможет, несчастная женщина, подхватив на руки обоих, рванулась за реаниматологом.
В этот момент на здание обрушился чудовищный удар. Свет погас, но почти сразу заработал резервный генератор, и стало ясно, что роддом постигла катастрофа. Коридор отделения был завален строительным мусором и обломками мебели, от пыли почти ничего не было видно.
На первом этаже было спокойнее, хотя и тут в воздухе клубилась пыль, а на полу лежали куски обвалившейся штукатурки. Семен Аркадьевич принимал роды в процедурной, расположенной как раз под ординаторской родильного блока и над одним неприметным люком в подвале клиники.
Тамара распахнула двери и столбом застыла на месте. В луже черной крови распласталась на спине безымянная роженица. Ее обнаженное тело было прекрасно даже в посмертии. Золотые волосы расплескались волной по зеленому кафелю пола, умиротворенное лицо было повернуто в сторону выхода. На губах покойной застыла легкая улыбка. Между бесстыдно раскинутых мраморно-белых ног зияла чудовищная рана, будто ребенка силой вырвали из чрева матери.
Рядом с роженицей, лицом вниз, лежал Семен Аркадьевич. Реаниматолог был безусловно мертв, если так можно выразиться. То есть, судя по следам разложения, он скончался дня три назад и никто не озаботился укрыть тело от летней жары.
Помер Семен Аркадьевич скверно: - к его груди присосалось мерзкое создание, напомнившее Томе толи помесь краба с плацентой, толи разросшуюся до размеров чайного блюдца амебу. «Амеба», крепко обмотавшая своим хвостом-пуповиной горло реаниматолога, уже выела половину живота трупа и сейчас, как слизняк клубнику, обгладывала его грудину.
Картину гармонично завершали два детских трупика у Тамары на руках и один вполне здоровый и довольный жизнью младенец под боком у мертвого реаниматолога.
Тома издала сдавленный крик. Ее взгляд остекленел и медленно переместился на единственного живого ребенка. Мысли смешались и приобрели совсем беспорядочный ход. Диктовался он индийскими фильмами, горячо любимыми акушеркой.
В этих фильмах частенько фигурировали обмененные в больнице новорожденные и их горячая, драматичная и счастливая в развязке любовь. У безумных мысли сразу воплощаются в действие, минуя стадию критического осмысления. Обмен мертвых детей на живого был проведен без колебаний.
Тамара Петровна со спокойной целеустремленность направилась на второй этаж, вызволять оставшуюся в палате роженицу. Детский плач из разрушенной ординаторской заставил ее отклониться от своего пути. В чашеобразном углублении полу у оплавленного сейфа заливалась криком девочка, перепачканная цементной пылью.
Ничуть не удивленная происходящим Тома подхватила второго младенца – ситуация полностью укладывалась в безумный сценарий, сложившийся у нее. Когда она появилась перед Верой, в отчаянии метавшейся по отделению в поисках помощи, вид у акушерки был поистине героический.
Покрытая слоем пыли с головы до ног, с горящим взором и двумя орущими младенцами на руках, Тамара Петровна напоминала героиню американского блокбастера. Вера до конца жизни была уверенна – отважная женщина, рискуя жизнью, спасла из огня ее детей. Оставив младенцев матери, акушерка, не говоря ни слова, развернулась и направилась к выходу.
В холле первого этажа ей снова встретился мертвый реаниматолог. Полуразложившийся труп Семена Аркадьевича целеустремленно полз к приоткрытой двери подвала, оставляя за собой след из дурно пахнущей слизи. Одной рукой оживший покойник крепко сжимал еще недавно пожиравшую его плоть крабо-амебу, а другой вполне успешно использовал для перемещения.
Лицо Томы исказила дикая усмешка. Посмеиваясь и бормоча что-то нечленораздельное, она прошла мимо по-прежнему спящего сном праведника вахтера, и скрылась в беспроглядной темноте ночи.
Спустя несколько месяцев, уже по первому снегу, в ворота маленького северного монастыря постучались. Сестра привратница впустила изможденную, оборванную женщину. На все вопросы о себе она отвечала молчанием или тихонько плакала. Документов при ней не было, но по абсолютно седым волосам еще не старой пришелицы, можно было предположить, – судьба ей выпала нелегкая.
Отбыв положенный срок послушания, блаженная (так меж собой прозвали ее сестры) была пострижена и наречена сестрой Ангелиной. Постриг произвел на молчаливую и погруженную в созерцание женщину необычайное впечатление. Она всю ночь плакала и тихонько разговаривала с собой.
Мать настоятельница, обычно строгая с новичками, пригласила блаженную в свою келью и несколько часов о чем-то ласково говорила с ней. На следующий день сестре Ангелине выделили послушание на скотном дворе в дальнем углу монастырского двора. Там же, в теплом коровнике, устроила она себе келью. Блаженной было дозволено житие в затворе. Днем она на люди не показывалась. Прошло еще несколько лет и о Томе забыли.