Чтение онлайн

– Может быть, его дом был просторнее, вот только у Хакона дверь оказалась больше, – разумно предположил Гендил.

– Я все равно не понимаю, как они могли прибить свою дверь поверх старой, чтобы никто их не услышал, – качая головой, заявил Убба.

– Проклятье! – воскликнул Улаф. – Теперь я знаю, как чувствует себя Песнь Ворона! Больше я не стану рассказывать вам такие отличные истории.

Остальные рассмеялись, но старый воин еще долго что-то бормотал себе под нос. Сигурд пытался понять, каким человеком стал Хакон Поджигатель, и поможет ли он им в войне против ярла Рандвера. В те времена, когда Сигурд еще не родился, не раз возникало положение, когда Брандинги мог объявить себя конунгом и принять клятвы верности от других ярлов – или заставить их так поступить. Он был свирепым воином, но что еще важнее, стал таким ярлом, к которому люди тянутся, как замерзшие руки к теплому очагу.

– Он обещал своим людям богатую добычу, – сказал Улаф Сигурду, когда Асгот впервые выудил его имя из памяти, потому что в последние годы перестали говорить о Хаконе. – И дал им такую возможность. Все повторяли, что его ближний круг купался в серебре. И чем больше воинов к нему приходило, тем чаще он отправлялся в походы, чтобы все могли украсить кольцами предплечья, и никто не знал недостатка в меде и мясе.

– С благоговением и страхом боги наблюдали за тем, как растет и набирает силу молодой волк Фенрир, – сказал Асгот. – И так же следили остальные ярлы за ростом могущества Хакона. – Тут он ухмыльнулся. – Но если чудовищного отпрыска Локи пытались связать, никто не осмеливался ограничить власть Хакона.

– Да, он сделал себе имя. Такое, каким матери пугают детей перед сном, – сказал Улаф. – Но настал день, когда молодой человек, уже успевший снискать себе славу воина и обладавший немалым коварством – а коварство очень важная вещь, – изменил все с той же неизбежностью, как на смену приливу приходит отлив. Он сумел захватить старую ферму в Авальдснесе, с которой, как вы знаете, начинал конунг Огвальдр, и убедил некоторых карлов – все они не обладали особой доблестью – помочь ему начать блокаду Кармсунда.

Улаф пожал плечами.

– С тех пор походный сундучок молодого человека начал наполняться серебром, которое платили ему капитаны кораблей, плывущих на север, и со временем он стал гораздо богаче, чем Хакон Брандинги, только из-за того, что контролировал морские пути.

Конечно, речь шла о конунге Горме, взявшем под контроль северные морские пути, что позволило ему затмить всех ярлов и нанять огромное количество копий. С тех пор он мог отправляться в походы всякий раз, когда у него возникало желание, и его богатство росло. Но Горм распознал пламя, горевшее в ярле Рандвере, и вместо того, чтобы погасить его, начал раздувать, помог захватить земли и корабли ярла Харальда в качестве награды за сражения на своей стороне – а конунг был уже не так молод, как прежде. Несмотря на то, что пламя ярла Хакона Поджигателя стало тускнеть, он оставался в Осойро, стараясь держаться подальше от конунга после того, как вынужденно дал Потрясающему Щитом клятву верности; но его хирды, закаленные тэны, остались с ним и продолжали ходить в походы на север и восток, добираясь даже до Ульфвика.

– Они все уже старики, – сказал Сигурд Улафу, когда они размышляли о шансах заполучить Хакона в союзники.

– Да, они старики, но, могу спорить, все еще сохранили острый ум, – сказал Улаф. – Может быть, они мечтают о последнем славном набеге, последней песне меча, что наполнит их уши в зиму их жизни. – В его глазах появилось отсутствующее выражение. – К тому же у них наверняка есть сыновья, – сказал он, вспомнив о собственных мальчиках, Хареке и младенце Эрике, оставшихся в Скуденесхавне вместе с Рагнхильдой.

Вот почему они направлялись на север.

День для путешествия по морю выдался хорошим, и, как только они обогнули Кармёй и миновали поселение Сандве, оставшееся на юго-западе, поднялся попутный ветер, наполнивший парус «Морской свиньи». Тот же самый ветер срывал пену с волн, кативших в сторону Хёугесунна, и Сигурд вспомнил, как впервые услышал от отца, что такие волны зовутся беловолосыми дочерями Ран, богини моря. Подобный лебедю корпус кнорра без малейших усилий рассекал их гребни, так что даже не возникало дополнительных волн, и уже никто не сомневался, что старый Солмунд влюбился в корабль, несмотря на то, что ему доводилось стоять у руля таких замечательных боевых кораблей, на которые даже боги взглянули бы с завистью.

– «Морская свинья» доставит нас туда, если ты пожелаешь, – сказал он, кивнув в сторону запада, и Сигурд улыбнулся.

Кто знает, возможно, настанет день, когда он действительно туда отправится?

– Ну, сначала ты можешь меня отпустить, – сказал Локер Волчья Лапа. – Очень трудно держаться на краю мира, когда у тебя одна рука.

Его слова вызвали смех, но в них был серьезный смысл – ведь они находились за пределами защищенных вод какого-нибудь фьорда, и по левому борту, насколько хватал глаз, раскинулось покрытое пеной море. Они не могли воспользоваться безопасным путем к Кармсунду мимо крепости Горма в Авальдснесе, а потому рискнули выйти в открытое море. Однако никто не стал возражать против такого выбора, и за это Сигурд гордился своими людьми.

– Если они настолько глупы, что согласятся последовать за нами по пути кровной мести, думаю, они способны на все, – прорычал Улаф в ухо Сигурда, когда они решили посетить ярла Хакона в Осойро.

И все же они не могли рассчитывать, что хороший ветер и погода будут оставаться неизменными, поэтому все, кто имел хоть какой-то опыт плавания в море, следили за течениями и цветом воды, полетом птиц, тучами на небе и рунами, которые Асгот периодически бросал на палубу.

Изредка они замечали другие суда, главным образом рыбачьи лодки, державшиеся поближе к берегу. В такие дни, когда волны катились со скоростью летящей птицы, лишь самые голодные и храбрые выходили в море. Эти мысли едва успели сформироваться, когда птица, которая сидела в старом ведре, стоявшем возле походного сундучка Асгота, издала долгий пронзительный крик.

– Она все еще хочет выклевать наши глаза, годи? – спросил Сигурд.

Асгот осторожно приподнял край плаща, которым накрыл ведро, чтобы успокоить птицу. Он опасался, что она может сломать себе крылья, пытаясь расправить их в замкнутом пространстве.

– Мы понемногу узнаём друг друга, – ответил Асгот, снимая плащ и беря в руки самку ворона, которая тут же принялась клевать его руки, но ярость птицы заметно поутихла.

Асгот принес ворониху на корму, и Сигурд положил ей на голову руку, чтобы она запомнила его запах, а сам внимательно посмотрел в блестящий черный птичий глаз, с подозрением наблюдавший за ним.

– Я не причиню тебе вреда, – произнес юноша, приподнимая рукав рубахи, чтобы снять тонкую веревку из конского волоса, которую намотал на руку.

Веревка, через равные промежутки, связывала четыре пера из крыла ворона – черные ночью, но каким-то непостижимым образом менявшие цвет в лучах солнца – от пурпурного на синий и зеленый, словно в них находился сейд. Сигурду это напомнило мерцание света на хорошем клинке, когда завитки узоров двигаются и меняются прямо у тебя на глазах.

– Ну вот, не бойся, Фьёльнир, – успокаивающе проговорил он, полагая, что «мудрый» вполне подходящее имя для такого существа, и привязал тонкую веревку к правой ноге воронихи, под коленным сухожилием.

Птица распушила перья на шее и издала серию громких горловых звуков; Сигурд был уже готов к тому, что толстый клюв, острый, точно скрамасакс, вонзится в его предплечье. Возможно, ворониха понимала, что Сигурд не причинит ей вреда, а потому позволила ему обмотать тонкую веревку вокруг запястья. Когда же человек закончил, Фьёльнир взмахнула огромными крыльями и перескочила с руки Асгота на руку Сигурда, который поморщился, когда когти, похожие на крючки, впились в его кожу сквозь ткань рубахи.