Викинги. Скальд
Шрифт:
Но Сьевнар каким-то образом ясно чувствовал, что ни ромеи, ни греки, ни другие современные народы не имеют никакого отношения к этой фигурке. Старая она, настолько старая, что и представить трудно. Не века, многие десятки веков ей… А называют ее – Большая Мать, Богиня Всего – именно так! – вдруг понял он, словно озарение почувствовал.
Да, что-то странное с ним творилось… Как будто волна его подхватила, как будто несет куда-то…
Он прекрасно отдавал себе отчет, что все еще остается Сьевнаром, он заперт в темной пещере Миствельда и отравляющий подземный дух медленно убивает его. Но, одновременно с этим, стал кем-то другим. Начал думать не своими мыслями и видеть не своими глазами…
Видения нахлынули так неожиданно, что Сьевнар не успел толком удивиться. Эта была все та же пещера, похоже – та же, только никакой отравы здесь еще не чувствовалось. Может, чуть-чуть, легкий приторно-сладковатый привкус кружил голову ему и остальным. А как иначе перед лицом богини? Так и должно быть! От одного ее вида должна голова кружиться! – отчетливо понимал он.
Ведь она – Большая Мать, Праматерь Всех Матерей! Ее бедра необъятны, как небо, ее груди, огромны, как горы, ее лоно бездонно, как глубина моря… Славься Великая Мать, извергнувшая все живое из своего чрева! Славьтесь жрицы ее, такие же любвеобильные, неутомимые ногами и животами! – кричал он вместе со всеми, не разбирая собственного голоса в общем хоре.
Вот она – Мать, огромным изваянием на высоте постамента. Сидит на коленях, словно рожает, и смотрит холодными каменными глазами на детей своих. А перед ней, у подножия, ее обнаженные жрицы. Их смуглые тела так и лоснятся при свете многочисленных факелов. Они натерты для красоты и блеска густым рыбьим жиром, они обильно политы свежей жертвенной кровью, они – желанны и прекрасны, ее верные жрицы…
Славьтесь жрицы Богини-Матери, вызывающие желание у мужчин!
Да, теперь пещера была обильно освещена, видел Сьевнар. Множество факелов потрескивают в расщелинах между камнями, колеблются языками пламени, словно бы тоже приплясывают в такт общей пляске. И где-то рядом мерно бьют барабаны, и дробный рокот тоже зовет и кружит. И они все славят Великую Мать, поют, приплясывают – охотники и рыбаки, мужчины и женщины, юноши и девушки…
Все – длинноволосые, коренастые, темные кожей, со странными глазами, суженными и приподнятыми к вискам, видел Сьевнар. Женщины-матери – впереди, им больше почета в племени, мужчины, юноши и девушки – сзади. Они все еще одеты, но уже срывают с себя одежды из грубого полотна и теплых шкур. Оставшись голыми, начинают ловить друг друга, яростно совокупляться и громко кричать, чтобы Великая Мать услышала, оценила их усердие…
Он сам, приземистый, длиннорукий, с крепкими кривыми ногами и пальцами скрюченными от мокрых сетей, сильно оттолкнул кого-то, потом – второго, третьего. Конечно, он рвался к жрицам, к ним все рвались. Их бедра, обильно намазанные жертвенной человеческой кровью – это соединение с самой Матерью, через них горячее семя льется прямо в ее божественное чрево… Но – не успеть, как всегда не успеть! – с отчаяньем понимал он. Другие, более крепкие, более сильные, уже окружали жриц, валили на землю.
А барабаны все рокотали, все звали, доводя до неистовства.
Тогда, завизжав от отчаяния, он выхватил из галдящей, неистовствующей толпы соплеменников какую-то девчонку, опрокинул на пол, кинулся сверху, с досады даже не разобрав, кто такая.
И та поняла, прильнула, вцепилась в него тонкими, полудетскими ручками, тонко голосила что-то в самое ухо, царапала себя и его, чтобы кровь, угодная Большой Матери, брызгала на них обоих…
Славься Великая Мать, Праматерь Всего Живого! Да не оскудеет чрево твое! Да не иссохнут груди твои! Да не обвиснут бедра, не провалится живот твой!
Видение погасло так же неожиданно, как и началось.
И снова пещера стала темной, мрак – глухим, а в отдалении мерно и громко капала вода.
Только каменная, холодная фигурка в руке…
Что это был за народ? Когда это было?
Почему-то Сьевнар знал твердо – все, что он увидел, почувствовал, происходило очень давно. Не поколения, не роды, целые народы успели с тех пор родиться и умереть.
Но ведь было же! – это он ясно чувствовал.
Может, он и сам уже умер? Просто не понимает этого, потому и пытается шевелиться? – спрашивал себя Сьевнар, сам не понимая, кто он сейчас – совокупляющийся рыбак из далекого прошлого или ратник фиордов?
Великая Мать! Неизвестная, давно забытая богиня…
Получается, боги тоже отживают свой срок, вместе с народами, которые их почитают! – удивлялся Сьевнар, все еще переживая неистовство плоти в древнем камлании. Получается – что кажется сегодня незыблемым, завтра может исчезнуть так, что и следа не останется?
Впрочем, особенно задумываться было некогда. Приторно-сладкая отрава снова навалилась на него, гнула к земле и мутила голову.
От видений ему врезался в память высокий постамент в дальнем углу пещеры, где когда-то возвышалось над всеми каменное изваяние. Вспомнив, снова увидев пещеру в колеблющемся свете факелов, он направился туда, шатаясь и дрожа ногами, как пьяный. И действительно нащупал в темноте перед собой какое-то возвышение. Полез на него.
Долго карабкался, тяжело цепляясь. Оказалось, постамент, представлявшийся теперь обычной грудой камней, был очень высоким. Там, наверху, можно было удобно встать и пройтись, размять ноги двумя-тремя осторожными шагами.
И дышалось лучше. Хоть и с трудом, но полегче, сразу ощутил он. В голове как будто слегка прояснилось. Не то что висеть на стене мухой в паутине, здесь можно было расположиться основательно…
– Эй, воин, ты живой там? Отзовись, что ли?
Дверь распахнулась, когда Сьевнар уже перестал ждать. Когда понял – никогда этого не будет, никогда больше не откроется эта проклятая богами дверь, его просто забыли, навсегда оставили здесь.
– Выходи что ли, если живой! Да где ты там?!
Он выходил медленными шажками, шаркая, как старик цепляясь за стены.
Белый день ослепил его, свежий воздух с привкусом моря показался сладким, как медовая сыта. Хотелось дышать и дышать им, прогоняя приторную вонь изнутри, вот только он никак не мог толком вздохнуть, что-то мешало.
Сьевнар вышел, постоял мгновение на обмягших ногах и упал на колени, рассердившись на себя за такую недостойную слабость.
Нужно было вставать, и он начал вставать. Тяжело начал, трудно. Выставил руки перед собой, схватился за шершавую поверхность скалы, подтянул одно колено, втрое…
Его качнуло, закружило, он сам не заметил, как снова оказался на земле, вжался горящей щекой в острые, холодные камни.
– Тряпку ему снимите с лица! – услышал он голос Гуннара Косильщика. – Да снимите же эту тряпку, наконец!
Это последнее, что он услышал, прежде чем окончательно потерять сознание…
5
Зима пришла на побережье в свой срок. Море без конца штормило, небо обложили свинцовые тучи, снег шел почти беспрерывно. Ветер нес снег над морем, белая крупа ложилась на темную воду и таяла без следа.
Остров Миствельд закутался в снежные покрывала, лишь вершины ветер выдувал дочиста, и угрюмо каменные лбы, как дозорные великаны, возвышались над островом.