Викинги. Заклятие волхвов
Шрифт:
Правда, отец, вернувшись домой, встретил юную Сельгу и навеки прикипел к ее синим глазам. А он возвращается к родичам с обожженным сердцем, золотоволосая Сангриль остается в нем вечной занозой. Но кто знает, с каким сердцем возвращался домой отец. Теперь не спросишь…
Повторяется? Или боги нарочно отмеряют близким родичам одинаковую судьбу? Или – просто выбор не велик?
Вот и прядет старая богиня Мокошь одну и ту же пряжу судьбы от отца к сыну, и дальше – из поколения в поколение. Чтоб не путаться, значит, какому родовичу какая судьба положена.
Конечно от отца из того, раннего детства мало что осталось, вспоминал он. Это даже воспоминаниями не назовешь: сильные, жесткие руки, подбрасывающие его под закопченный потолок избы, так что дух захватывало от счастья… Теплые карие глаза, щекочущая борода, раскатистый голос, который мог и журчать, и греметь… И еще отчетливо помнился вечер, когда он уснул, проснулся, и увидел, как в избе мельтешат встревоженные родичи. Гудят басовитыми голосами, как разбуженное дупло лесных пчел. Он, помнится, выбрался из постели, нерешительно вскарабкался к матери на колени, и его, что было удивительно, не погнали назад. Так и сидел. Мама дрожащей, нетвердой рукой приглаживала его волосы, все время повторяла, мол, горе у нас, Любенюшка, горе, сынок, нет больше нашего папки, ушел он от нас… А маленький Любеня сердился на нее и брыкал ногами. Что папка уходил с ратниками – он и без нее знал. К чему говорить одно и то же? Сказала бы лучше, когда он вернется, когда снова будет играть с ним в чурочки – вот что было ему интересно!
Ничего еще не понимал тогда, совсем малый был…
Не понимал. Не помнил…
А так ли на самом деле? Если вдуматься, чем старше он становился, чем длиннее разматывались за плечами лета, и зимы, и даль дорог, тем больше вспоминал далекого, почти неведомого отца. Вспоминал, думал о нем, и словно бы чувствовал его незримое присутствие где-то рядом. Вот здесь, сейчас, на родовых землях – особенно явно почувствовал!
И то сказать – самый близкий из длинной вереницы умерших предков, что обитают теперь на ветвях Мирового Древа в светлой прохладе Ирия. Отец да могучий волхв Ратень – вот его самые родные духи, они помогают и поддерживают в первую очередь, как старшие – младшего.
Именно здесь, у истоков Лаги, в местах его детства и первого, неосознанного взросления, он окончательно понял, почему так и не стал свеоном, хотя временами ощущал себя им целиком и полностью.
Не стал, потому что не мог им стать. Кровь не обманешь! Можно сколько угодно жить чужой жизнью, и думать, что это твое, что иного тебе не дано судьбой, но рано или поздно кровь сама заговорит в полный голос. Она, родовая сварожичева кровь – навсегда…
Занятый мыслями, углубившись в воспоминания, Любеня не успел заметить, как кто-то подкрался к нему совсем близко. В последний момент засек мимолетное движение в кустах, уловил за нескончаемыми лесными шорохами и шепотами осторожный скрип натягиваемой тетивы.
Длинная стрела упруго порхнула в воздухе, а Любеня уже отпрыгнул в сторону, откатился под прикрытие толстых вековых елей. Выучка бойца Миствельда не подвела и на этот раз.
Впрочем, целились все-таки не в него, запоздало понял он, осторожно выглядывая из-за шершавого ствола с пахучими, матово-желтыми подтеками древесной смолы. Стрела воткнулась в дерево шагов за десять перед тем местом, где он только что шел. Так промахнуться невозможно, только нарочно – предупредить.
Дозорные родичей? А с каких это пор родичи стали выставлять дозоры на лесных тропах? Не было такого раньше, не помнит он.
На всякий случай Любеня выжидал, стоя на одном колене под прикрытием сосен и перекинув щит со спины на руку. Вторая рука привычно скользила по эфесу меча, но он пока не хотел обнажать клинок.
В кустах впереди тоже выжидающе молчали и не шевелились.
– Эй, кто там есть? – окликнул Любеня на языке поличей.
Сам удивился, насколько мягко, непривычно прозвучали эти слова после четкого, жестковато-выразительного говора свеонов.
В кустах наметилось некое оживление. Верхушки веток качнулись, прошелестело что-то, но потом все снова затихло.
– Эй, вы?! – снова окликнул Любеня. – Меня не бойтесь, я – один, я – с миром…
– А ты точно один? – спросил из кустов девичий голос.
Любеня невольно улыбнулся в ответ, настолько звонкий голосок оказался. Как веселые, переливающиеся колокольчики, в которые кузнецы для лучшего звука добавляют сплавы из меди и серебра…
– Точнее не бывает, – подтвердил Любеня. – Совсем один.
– Поклянись! – спросили из кустов.
Любеня помедлил, припоминая, потом почти без запинки произнес древнюю клятву родичей, где они перед лицом Сырой Матери-земли, перед глазами Высокого Отца-Неба, клялись и огнем, и водой, и железом, и хлебом, что все сказанное – сказали по правде, не кривя духом, не тая умысла.
В кустах опять замолчали, только на этот раз удивленно, почувствовал Любеня.
– А ты чей будешь-то, воин? Какого рода? – спросил голосок-колокольчик.
– Полич я.
– Полич? Что-то я тебя не припомню, дядька!
Значит, точно свои, окончательно успокоился Любеня. Вот и пришел…
– А может, помнилка не подросла? – предположил он.
В кустах явно обиделись.
– А что же у тебя доспехи свейские, и одежа, и снасть? Какой же ты полич, если одет не по-нашему? – строго допрашивали оттуда.
– Какой есть! Жил среди свеев, там же доспехами и обзавелся…
– И долго жил?
– Долго, – подтвердил Любеня. – Почитай, полтора десятка лет минуло с тех пор, как свеи меня малым выкрали.
– Ишь ты! Складно рассказываешь… Только врешь, поди?
– Да точно, точно говорю – полич я… Неужели по говору не слышишь? – добавил Любеня.
– Скворец тоже разные голоса передразнивает, а кто примет его за ястреба? – рассудительно заметили за кустами.
Воин чуть пошевелился, приподнялся немного, разминая колени, и тут же услышал, как снова скрипнула натягиваемая тетива.
– Но-но! Не балуй! – звонко одернули его. – Сиди, где сидишь, как пень на болоте! А не то – я не промахнусь! Птицу с дерева сшибаю с полсотни шагов, а тебя – и подавно достану! – похвастались за кустами.
– Да не балую я, не балую, – оправдался Любеня. – Сижу как пень… Уж больно ты строга, бабушка, – сил нет никаких! Колени вон затекли – к земле прижиматься…
В кустах сдавленно захихикали.
– Какая я тебе бабушка?
– А какой я тебе дядька? Любеня я, сын Кутри, сына Земти… Вот, домой возвращаюсь… Так я выхожу, что ли? Стрелы кидать не будешь?
– А если буду?
– Если будешь – лук отниму, тетиву сдерну и ею же по попе нашлепаю! – не выдержал Любеня. – Будешь знать потом, как старших не слушать!
– Ишь ты какой грозный! Обратно сказать, как бы самому потом не испугаться! – звонко предупредили его. Впрочем, уже без настороженности, скорее – с любопытством.