Чтение онлайн

Танзилю он игнорировал, как будто ее тут и не было вовсе. Обнаружив батон в хлебнице, соорудил бутерброд, принялся жевать, причмокивая. Ей вновь захотелось пить, сильнее, чем прежде, но она терпела. Ну, его, придурка. Может, и вправду сунет ей в рот грязную тряпку в качестве кляпа. Или вспомнит угрозу про ноготок. Лучше уж жажда.

Интересно, отчего до сих пор все тихо? В смысле, а где же полиция? Неужели Вика не обратилась? Разве не это она имела в виду, когда обещала что-нибудь придумать? Или ей не поверили? Если поверили, то почему медлят? Хотя что Танзиля знает о полицейских операциях… Вполне возможно, что дом уже окружен и скоро начнется атака.

Словно услышав ее мысли, битюк громко прочавкал:

– Слышь, коза, а что за шибздики у твоего забора толкутся?

Недоеденный бутерброд он оставил на краю стола и теперь всматривался в экран планшета, который так и таскал на себе, закрепив на плечевом ремне, похожем на портупею.

– О чем ты, служивый? – спросила его Танзиля, догадываясь, о чем он.

– У соседей спиногрызы есть?

И он постучал пальцем по экрану, как будто Танзиля могла видеть, что там за шибздики или спиногрызы. Но она поняла и вопрос, и его подоплеку. Не дура.

– Есть детишки, как не быть. Мальчишки, восемь лет и двенадцать. Они к забору подбегают, потому что у них там шалаш. С соседской стороны, не с моей.

Битюк какое-то время подозрительно всматривался в силуэты пацанья на сетке монитора, потом успокоился. Подцепил со стола остатки бутерброда и в один прием сунул в пасть, облизав пальцы напоследок.

Танзиля пробовала сделать вдох, но у нее получилось не сразу. Она окаменела, как от приговора. Приговор и есть. Это не планшет. Или не обычный планшет. Это какая-то хитрая прилада, которая сканирует окрестности.

Бандиту не понадобится сторожко красться от окна к окну и, отодвинув вороненым стволом занавеску, всматриваться в заросли кустарника у забора или в выползающие из-за угла тени. Он будет предупрежден о приближающейся угрозе с помощью маленькой электронной штуковины, предупрежден гарантированно и вовремя. И когда сюда ворвутся омоновцы, с грохотом вышибив оконную раму, хозяйки в живых уже не будет. Бурундучина сказал, что он отморозок. В этом смысле Танзиля ему верила.

Кто ж на Вику наехал, такой архистрашный и серьезный? Хотя, это тоже неважно…

Ссутулившись, ни о чем не думая, Усмановна застыла на своем табурете. Ноги затекли, рука в наручнике от неудобной позы онемела, мозги онемели. Туго как-то соображается. Да и что она может предпринять?

Хорошо еще, что бандит к ней интереса не проявляет. Танзиля в относительной безопасности, пока Вика не выполнит его требования. А что дальше? Задушит? Или зарежет? Да хоть бы и стрельнет, Усмановне такие подробности казались незначительными. Вот ведь вляпалась, так вляпалась, старушка.

Прошло часа два, наверно, и Танзиля заметила, что сидящий в кресле битюк помрачнел. Скучно ему стало, бедолаге. А, может, из графика выбивается, кто его, отморозка, знает. Он опять потащился к холодильнику, извлек мартини, открутил пробку, понюхал. Брезгливо поморщился, но все же выхлебал золотистой жидкости почти на треть. Презрительно процедил: «Бабье пойло», однако обратно бутылку не убрал, а приткнул на полу возле кресла.

Зашелся звоном городской телефон. От неожиданности Танзиля вздрогнула, и сердце бешено заколотилось. Бандит поспешно встал и отправился искать аппарат. «Але, слушаю внимательно», – ерничая, проговорил он, сняв трубку в гостиной. Ему что-то ответили, и тогда он спросил с издевкой: «По тётьке соскучилась?».

Танзиля догадалась, с кем он говорит. Про балаклаву соврал, про отпечатки соврал, их тут навалом. Велел приезжать, обещал быть честным и благородным. Девочка поверила. Сейчас, небось, мчится, торопится «тётьку» выручать, а что ее тут ждет по приезде?

Потом, уже со своего мобильника, он звонил какому-то пану и повеселел окончательно, а вот Танзиля поняла, что конец ее близок. И Викин тоже.

Но не верилось, не верилось, что жизнь сочтена часами! Или минутами? Возможно, что и минутами. И крепко верилось одновременно.

Странно, но страх ее отпустил, отодвинулся на задний план, стушевавшись под натиском адреналиновой бури, бьющей тугим смычком по нервам, заставляющей кровь грохотать в висках: «Да сделай же ты хоть что-нибудь! Делай! Делай! Делай!».

Только что она могла сделать? Метаться на привязи и выть по-звериному, срывая голосовые связки? Пожалуй, не стоит. От такого концерта у сволочи лишь аппетит разыграется, легкого конца тогда не жди. Да и девочке достанется.

Надо взять себя в руки и не клацать зубами от нервного перевзвода, и загасить трясучку. Отвлечься на что-нибудь надо. Какое-нибудь воспоминание зацепить. Счастливый эпизод из прошлого близкого-далекого прожить еще раз.

Но зацепить ничего не получалось, лишь размытые обрывочные картинки из детства. Маленькая Танзиля с братиком Фаридом, мама с отцом. Домашний уют. Беляши по выходным. Их семья тогда жила в большой коммунальной квартире на Чистых прудах, занимала целых две комнаты. А соседями по коммуналке были Зина, вагоновожатая, с пятилетней дочкой Надюшкой да пенсионерка Марья Кузьминична, бывшая начальница техбюро с механического завода, неразговорчивая и злая.

Потолки в их квартире были высоченные, стены толстые, окрашенные масляной краской в желто-песочный цвет. В сильную жару к ним можно было приложить ладонь или щеку и почувствовать прохладу.

Там было ее счастье, там оно и осталось.

Потом жильцов расселили, выкупив метры. Дом уж больно хорош, принадлежал до революции какому-то фабриканту. Семья переехала в пятиэтажку с картонными стенами и низким потолком, зато в отдельную трешку.

Танзиля закончила школу, вышла замуж, развелась, не обзаведясь детьми. Второй раз выйти не получилось, да и не стремилась она. Обожглась сильно. Вернее, намучилась. Потом учеба в технологическом институте на вечернем отделении, работа в котельной, работа в ЖЭКе, работа замом по АХО в интернате для сирот. Там и прижилась-приработалась. Дом вот этот купила, добавив к половине денег, вырученных с продажи родительской квартиры, немного своих. Родители к тому времени умерли уже. Фарид, брат, разбогател на торговле стройматериалами, а с его женой Рушаной поладить не получилось, поэтому встречаются редко.

И вся биография. Горечь и желчь, мелкие потери, потери покрупнее, подлость по отношению к ней и ее собственная подлость к другим. Большие и не очень предательства, вранье как способ существования, зависть… Постоянная и неизменная цель побольше заработать, получше устроиться, удивить соседей отделкой дома, сослуживцев – шубой из нутрии… Мусор, один нескончаемый мусор. Свалка. Грязь. И вспоминать-то не стоит.

В юности кажется, что жизнь длинная, такая длинная, что бесконечная. Но это не так, жизнь до изумления короткая, и данный факт с беспощадной четкостью осознаешь на финишной прямой. А ты ничего не успела. Из того, что нужно успеть, не успела. Только дом и шубу, но их на тот свет не заберешь, зато явишься на Суд с уродливой душой и грязной совестью. И изменить ничего уже не изменишь, время твое вышло.