Чтение онлайн

– Или в парке побродим. В Измайловском. Тебе нравится Измайлово? Ты мне изложишь историю своих разборок со злым гением Паниным, а я тебя за это мороженым накормлю. И на аттракционе покатаю. Хороший план?

– Просто супер, – процедила Вика, не повернув к нему лица.

Не расплакаться бы.

Вон там, если взять левее, просматривается отличная скамеечка. Только сначала нужно будет зайти в продуктовый, чтобы батон…

Валентин, раздражаясь, проговорил:

– Собственно, мне подробности про вашего Панина не особенно нужны. Не хочешь рассказывать – настаивать не собираюсь.

Ого. Похоже, начал злиться. На кого, интересно.

– Мне другое важно узнать, – продолжил он неприязненным тоном, после чего взял паузу.

Вика не шелохнулась. Не взглянула недоуменно. Молчала.

И тогда он хмуро спросил, рассматривая ее профиль:

– Выйдешь за меня?

Не отозвалась. Не расслышала?

– Виктория Демидова, я люблю тебя. Выходи за меня замуж.

Прикусила губу. Глаза сузила в напряженном прищуре. Прошло несколько душных минут, прежде чем она ровным голосом поинтересовалась:

– А почему ты не хочешь узнать, люблю ли я?

– Потому что я умный, – с готовностью пояснил Валентин. – Ты не любишь, конечно. Но, если я об этом тебя спрошу и получу логично-ожидаемый ответ, то мой последующий вопрос будет исключен. Решил оставить себе некоторый шанс, если не возражаешь.

Он взял ее стиснутый кулачок и приложил к своей щеке. А потом легонько коснулся губами косточек пальцев. Потом слегка прикусил.

Вика моментально выдернула руку, задев его по носу, и, стараясь, чтобы голос не звенел от напряжения и подступающих слез, резко бросила:

– Почему я должна тебе верить?! Почему я верить должна, что ты меня любишь, Валентин? Если тебе наплевать, люблю ли я, то твое предложение больше похоже на сделку, не находишь?

– Какую сделку, Вика? – осведомился он, потирая ушибленный нос.

– Какую?! Об объединении семейных капиталов, естественно. И ты готов жениться на любой уродке, лишь бы не огорчить папеньку, пойдя против его воли.

– Уродка – это ты? – уточнил он на всякий случай. – А капиталы вознамерились объединять наши меркантильные папаны?

– Как ты догадлив.

Валентин смотрел на нее, сдвинув брови. Она так шутит? Нет, не похоже. Тогда что за бред он только что услышал? Опять что-то недопонял? Какой-нибудь нюанс, ясно видимый женскому сознанию, но недоступный сознанию орангутанга?

Он проговорил, натянуто улыбнувшись:

– Тогда есть идея, она же – выход. Мы предложим нашим меркантильным подписать документ, как назвать-то его… Декларация, допустим. Вот. Подписать декларацию, что никакого слияния семейных капиталов они не планировали, не планируют и предпринимать попыток в этом направлении не буду. Пригласим нотариуса, пусть заверит. Не знаю, как твой фазер, а мой точно офигеет. Извини за сленг.

– Офигеет… – задумчиво проговорила Виктория и уточнила, не желая оставлять за спиной неоднозначных трактовок: – И почему?

– Потому что не намеревался. Я ведь тебе объяснял уже, что затея с помолвкой целиком лежит на моей совести. Прощение просил. А ты забыла.

– Я помню, – коротко проговорила она.

Молчала, размышляя. Сердце бешено стучало в висках и ушах, мешало дышать, мешало думать. Стараясь произносить слова ровно, спросила:

– Тогда почему тебе все равно, люблю я тебя или нет?

– Я не говорил, что мне все равно.

– Я люблю тебя.

Тишина в ответ.

– Эй! Ты меня слышишь? Я люблю тебя!

– Почему я должен тебе верить? – вернул он вопрос и посмотрел на нее в упор без тени улыбки.

– То есть… То есть как?!

– Разве не ты умотала из семьи, как только тебе сообщили, что я для начала предлагаю тебе побыть моей невестой?

Как будто плюнул в лицо.

Никаких тебе растроганно-благодарных слов: «Сердце мое, ты сделала меня счастливым», произнесенных срывающимся от волнения голосом, никаких объятий с долгим поцелуем, непременно полагающихся для подобных сцен. Вместо всего этого – хамские вопросы, заданные по-хамски сухим тоном.

От стыда и обиды щеки стали пунцовыми. Что она здесь делает? Что она тут забыла вообще?! Прежде чем уйти с этой растреклятой крыши совсем и окончательно, Вика произнесла с тихой яростью:

– Можешь не верить, не навязываюсь. Но я умотала, как ты изволил выразиться, именно потому, что любила. И продолжала любить даже после того, как наслушалась о тебе… Впрочем, неважно. И мне было бы по фигу, поверь, имеются расчеты между нашими предками, или их нету. Неужто я такая зашоренная кретинка, что огорчилась бы, если бы наши семьи стали немножко богаче? Конечно, не огорчилась бы. Но в этой схеме всеобщего благоденствия имелся один важный изъян. Я тебя любила, а ты – нет! Если бы любил, если бы хоть сколько-то уважал, разве не поинтересовался бы прежде моим мнением, не говоря уже о чувствах? Не заручился бы согласием? Вероятно, тебе этого было не нужно. С тебя хватило, что по принуждению женишься на безродном недоразумении. А после свадьбы ты продолжил бы жить привычными интересами, терзая меня своей подлой свободой и не менее подлым безразличием. Хорошо, если не презрением. Слишком это больно, не находишь? И слишком унизительно. Наверно, я могла бы ограничиться простым отказом. Даже точно, могла бы, но я превратно истолковала благосклонное отношение к этой затее родителей, о чем жалеть всю жизнь буду. Однако слов из песни не выкинешь: думалось мне про них гадко. Я почувствовала себя в ловушке и ушла. Потому что существовать с ними под одной крышей больше не хотела. Согласиться на такую, в перспективе, супружескую жизнь с тобой не могла. Данный вариант для меня неприемлем! Несмотря на всю мою любовь, хоть бы она поскорее сдохла.

Вика развернулась по направлению к спуску с крыши, сунув Валентину в живот его колючую кофту и подхватив со стула свой рюкзачок. Дверь, ведущая в тамбур лестничной клетки, расплывалась у нее перед глазами, и коробочка тамбура расплывалась, пошатываясь туда-сюда, и само августовское небо пошло мутными потеками и посерело, словно был ноябрь. Но Вика не стала вытирать набежавшие слезы. Он не должен знать и не узнает.

Бросив кардиган на парапете, Валентин в один прыжок настиг уходящую девушку, поймал за локоть. Она выдернула руку, не оборачиваясь и не останавливаясь. Тогда он схватил ее за плечи, развернул лицом к себе и четко произнес, глядя в сердитое заплаканное лицо:

– Я давно несвободен. Ты ее связала, мою свободу. Навсегда. И я о ней не жалею. Принудить меня на ком-либо жениться невозможно. Сделки никакой не было. Не притворяйся, что ты не поняла. Ведь поняла?

Он попытался тыльной стороной ладони смахнуть с ее щек влажные дорожки, но Вика мотнула головой, уворачиваясь. Валентин торопливо продолжил:

– Поговорить с тобой я в то время не мог. Ни о чём. Ты помнишь, как ты от меня шарахалась тогда?

Вика выудила из рюкзачка упаковку с носовыми платками, высморкалась и безапелляционным тоном заявила, поражаясь глупой несправедливости собственных слов:

– Если бы захотел, то смог.

– Я пробовал. Ты просто забыла, – мягко возразил Валентин. – Мне пришлось изобретать другой способ.

– Дурацкое изобретение.

– Разве? В конечном итоге мы рядом, я с тобой говорю, ты меня слушаешь. Я могу задать тебе свой вопрос и имею шансы получить ответ.

– В конечном итоге! Вот только результат с самого начала был неочевиден. Ты не мог знать, как оно все обернется, так что никакой причины задирать нос у тебя нету, – гундосо парировала Вика и, припомнив, по какой стиральной доске проволокла ее судьба, этапируя на крышу вот этого самого небоскреба, с неожиданным спокойствием подумала: «А ведь оно того стоило».