Чтение онлайн

— Что-то ты, Иваныч, завернул в такие эмпиреи, что без бутылки и не разберешься!

— Ну так ты бальзамчику хлопни, мне недавно из Риги опять привезли.

— Валерий Алексеевич улыбнулся и деловито полез в шкапчик, продолжая мысль на ходу. — На песке, на вранье, на публично сказанном по телевизору, что «Ельцин дал России свободу» — законной власти не построишь! Ни при чем здесь Ельцин. И все это знают, в том числе и те «дарагие рас-сияне», что миллионами записывались в участники первой защиты Белого дома, а теперь клянут «царя Бориса» почем зря… Я знаю одно: Путин должен сказать правду. Тогда его власть — и так почти царская — станет законной и фактически монаршей властью. Без этого — сам себя переиграет, какой бы гениальный политик он ни был. Без этого — потеряет ту Божью помощь, каковая только и позволила ему совершить чудо — чудо возрождения уже, казалось, погибшей России. Но пока он играет в полит-технологии, пока он старается переиграть всех административным гением, пока он, пусть даже по понятным причинам, не находит сил или, как ему кажется, возможности порвать с проклятием рождения нынешней Российской Федерации и нынешней Российской Конституции — все им сделанное — под угрозой. Пока он твердит о «многонациональности и многоконфессиональности» — Россия под угрозой. И русский народ, все еще не ставший нацией, может ею так и не стать.

Какая постсоветская республика с титульным населением более восьмидесяти процентов считает себя «многонациональной»? Да хоть бы их и половина всего была — как в той же Латвии — «государстве латышей»! А какое государство в мире с таким национальным составом считает себя многонациональным? Россия. Где даже нет уже термина «национальное меньшинство», где каждый якут или табасаранец меньшинством не является! Где татары, которых не более четырех процентов от всего населения страны, и все же вторые по численности после русских в России, требуют себе особых прав и половины власти и добычи! У нас мусульман пять процентов всего верующих — против семидесяти процентов православных. Какая, прости господи, «многоконфессиональность»? Какого черта раввинов везде суют, когда иудеев вообще доли процента по России?!

— Судить легко! Да и как же начинать новую традицию — демократической смены власти? Одно это не позволяет Путину сказать правду о Ельцине! Да и упреков в национализме от Запада хотелось бы избежать!

— Да. Ты прав. Судить легко. Я не сужу Путина. Я им иногда восхищаюсь. Ему Господь урок дал трудный, но Бог не по силам испытаний не дает. Я вот человек слабый, так меня Господь миловал — провел по краешку испытаний, тех, в которых многие и силы, и саму жизнь положили. А Путин — сильный. Но ему и урок дан по силам. Я-то, кстати, помню, что еще несколько лет назад Березовский в Москве сидел! А в Грозном — Масхадов! А страна была в полной жопе. А я с Катей в фашистской Латвии чувствовал себя лучше, чем у себя на Родине, на которую, пока Ельцин был у власти, даже и вернуться не мечтал. Но ты пойми, соседушко, пожалуйста, нас — миллионы!

Нас, русских, которые не продавали свою Родину, которые, как могли, как понимали тогда, пытались ее спасти, нас — десятки миллионов. Нас списали со счета! О нас стараются забыть! И «педерачка» Мамонтова, числящая историю «бархатных» революций семью годами, — это то же самое! Он как бы говорит: не было вас! Не было ни интерфронтов, ни интердвижений, ни сопротивления перестройке горбачевской, ни пьяному Ельцину. И Рижского ОМОНа не было и Приднестровской гвардии. Все дружно приняли «свободу», которую, по словам Путина, подарил российскому народу, а значит, всему русскому народу — Ельцин!

В Латвии в «защитниках» русских ходят всякие Жданки с Кабановыми, Митрофановыми, Плинерами, Цилевичами — те, кто против нас пошел по своей, шкурной, воле в НФЛ! А нас — не было! В России в патриотах подвизаются Леонтьев, Соколов, Казаков — бывшие сотрудники «Атмоды» — идеологические работники НФЛ. И несть числа предателям, вчера еще лизавшим задницу ельциноидам, а сегодня вовсю выступающим в роли учителей русского народа, в том числе и среди почетных членов той самой «Единой России»! Тысячи убитых, расстрелянных, забитых в московских дворах людей, парламент, расстрелянный из танков. Путин сказал про это хоть раз? Понимаю сам, что Хасбулатов с Руцким — Ельцина не лучше. Но люди, которых расстреливали пачками, — они — лучше!

Иванов подошел к окну, уставился на мокрый снег с дождем, на пожухшие, мокрые листья под яблонями, на поникшие ветви могучих елей, окружающих наши с ним дома, на последнее золото берез, трепещущих на пронизывающем ветру, и замолчал.

Прошла минута-другая, пока он не обернулся и не сказал устало, даже улыбнувшись мне благодарно за терпение, за то, что не стал ни спорить, ни поддакивать.

— Я вижу, что в мире хватает проблем и без нас… Он все еще, видимо, числил себя в тридцати миллионах русских, оставшихся за пределами России, хотя и давно уже жил здесь, с нами. Но не мог, видно, не быть представителем, агентом, что ли (?), отброшенного в 91-м году Российской Федерацией русского окраинного мира.

— Я молюсь, чтобы грядущие войны не затронули хоть один раз, в кои-то веки, Россию. Я понимаю, что тот же Путин делает все, чтобы избежать втягивания России в очередную мировую войну. Правда, мировая война без России — не мировая, конечно! Но пусть, пусть хоть бы раз они обойдутся в своих разборках без нас! Он все делает по уму. Еще бы, хоть немного, по правде. Ведь русский же он человек, в конце-то концов! Ведь православный!

Почему он нас всех считает за идиотов, не могущих понять. Впрочем. Я ведь сам сейчас «дарагих рассиян» поминал тихим добрым словом. Иногда посмотрю не то что на либералов потасканных — на «патриотов» России, которым несть числа, даже на тех, кто не ходит в синагогу и не притворяется, на тех, кто искренен. Как подумаю, как представлю их, «патриотов» этих, у власти — страшно делается! Ну а Путину, наверное, еще страшнее, как человеку несравненно более информированному. Но только за людей он нас все равно не считает. Может, и есть за что. Да только «врачу, исцелися сам!». Порви с родовым проклятием своей власти и тогда — делай с нами что хочешь!

Знаешь. — Иванов, как всегда, немного запнулся на этом «ты» — я ведь намного старше его, но сам настоял недавно на этом ко мне обращении. — Знаешь, я вот вчера забор новый красил. Ну, не красил, пропитывал цветным антисептиком. Тот забор, что со стороны цыган построил с Мишей вместе — глухой, двухметровый, — лишь бы не видеть эту грязь и не слышать этот постоянный ор, прости господи! А еще — смотреть не могу на русских рабов, которых они себе заводят, суки! Подбирают пьяниц, полубомжей — кормят впроголодь, селят в сараях — морду им бьют, чтобы не забывались… А те и рады — пашут на цыган с утра до вечера — и уходить не хотят. Знаешь, Миша их регулярно от цыган выцарапывает и пристраивает к родне на ферму в Псковской области. Там и платят, и жилье приличное, и кормят от пуза. Так ведь многие еще не идут из рабов в фермеры! Или там, на Псковщине, отожрутся, отоспятся, отмоются и. ни хера не делают, только водку жрут! Да еще порой обратно к цыганам сбегают — снова в рабы! В грязь, нищету, голод, побои! Я кавказцев, политкорректно скажу — некоторых и цыган — некоторых… за то больше всего не люблю, что они себе русских рабов постоянно ищут. Наркота, воровство, бандитизм. Но особенно это рабовладельчество — ненавижу!

Так ведь и русские теперь эту моду стали перенимать! Держат таджиков не в работниках, а в рабах многие. У кого научились? Зачем нам это? Своих рук полно, если только бутылку из них вынуть! Если шприц не дать! Одних охранников по стране миллионы балду гоняют, а власти говорят: у нас работать некому! А милиция тогда за что деньги получает, если на каждый метр российской земли нужно еще по охраннику ставить?! Зачем нам МВД, ФСБ, внутренние войска? Частных охранников поставь, а этих дармоедов и коррупционеров — выгони! Что-то одно! А то у нас ни те, ни те ни хрена не делают.

А ведь совсем о другом хотел рассказать… Так вот, крашу я забор! Вытащил сидишник небольшой, поставил «Любэ» и вожу себе кистью под музычку. Марта рядом крутится, хвостом вертит, морду свою волкодавью страшную мне в коленки тычет. Солнышко выглянуло — так-то хорошо! А тут еще с Сиверского, с авиабазы, «Миги» над головой прямо высоту набирают — жуть как хорошо — после Латвии-то. «Наши» летят! Ажно перекрестить их хочется от умиления, ей Богу! — Иванов усмехнулся смущенно. — А «Любэ» вдруг как заведет: «Русские рубят русских, русские рубят русских.» Да еще про коня, в которого все попасть-подстрелить не мог офицер, оставляя его в Крыму, уходя в Константинополь на последнем пароходе. А там вдруг и про «батьку Махно — алая заря». Я эту песенку первый раз в омоновском «бобике» услышал. Весело было! А потом, в том же году, кажется, лечу во Владивосток в командировку — про фашистов наших кино документальное показывать… На Ил-86, кстати, понравился мне тогда самолет, помню. Просторно! Плееры раздали! А я как раз перед вылетом первую кассету «Любэ» купил. Вот лечу через всю страну и музыку слушаю! А погода была чудесная! Солнце, облаков нет почти. И вся-то страна под крылом все десять часов полета тянется — то городами, то реками, то тайгой, то горами! Необъятная, в общем, страна! И так хотелось ее сохранить тогда! Так хотелось. Вот такие дела — свернул неожиданно свою речь Валерий Алексеевич, ушел в себя и весь остаток вечера только подливал мне черного бальзаму из глиняного кувшина — сам-то не пил уже. Да слушал мои байки об охоте в Карелии, о егере Данилыче на турбазе в Вещеве — таком егере, что Кузьмич рогожкинский перед ним мальчишка просто.

Хоть и предупреждал меня не раз Валерий Алексеевич, что рижский бальзам — штука тонкая, может с непривычки и «мотор» подсадить, да не внял я в очередной раз советам. А зря! Тем более что наливал Иванов не по ложечке в чай или кофе и не с водкой смешивал даже, а лил бальзам, как сам привык — чистенький, да не в рюмочку, а в стаканчик. Вот и проворочался я потом всю ночь без сна — сердце колотилось.

Наговорил мне сосед в тот вечер много чего разного. Мы уж давно с ним условились, чтобы я к сердцу все его монологи близко не принимал, дескать, Иванов таким образом просто думает, обкатывает мысли для последующего публичного употребления. Однако порою меня задевала некоторая безапелляционность его тона и склонность к обобщениям. Ну, честно сказать, обобщения, конечно, не на пустом месте строились и не из пустячных наблюдений, наверное. Просто мне до встречи с соседом дела никакого до российской государственности не было. Да не было, не было — себе-то я не совру! Это кому другому, конечно, сказал бы, что не раз одолевали меня горестные думы о судьбах Отечества. А себе могу признаться — жил себе и жил, не затрудняясь высокими материями. Все происходило само собой вокруг! Перестройка поначалу меня тоже не коснулась — интересы мои, в моем толстом журнале, политики не касались — я все больше занимался внутренним миром человеческим — любовь и ненависть друг к другу — вот что казалось мне определяющим в частной жизни. Именно частной, поскольку всегда я был убежден в том, что только частная жизнь индивидуума достойна писательского внимания. А об общественном и без меня в советские времена писать было кому — в очередь выстраивались! Я же гордился выторгованной с немалыми, признаться, усилиями нишей, дорожил своим правом не касаться низменных тем социума. Пока этот самый социум вдруг не взбрыкнул и не стал выкидывать такие коленца, что и не уследить стало за полетом «птицы-тройки»: «Русь, куда несешься ты? Не дает ответа.» Даже я тогда понял, что социум пресловутый не сам по себе взбрыкнул и понес, что кто-то фитиля под хвост воткнул народу! Но и что с того? Надо было жить, а потом уже и просто выживать — до обобщений ли философских было? Журнал мой потихоньку захирел и заглох. Переизданий написанного мной ранее и даже вошедшего в школьный список для летнего необязательного чтения — не стало. Да и тиражи пошли не те…