Чтение онлайн

А потом моя мать снова изменилась. Она стала одеваться только для того, чтобы, провожая нас в школу, не замерзнуть на улице в пижаме. Был даже такой период (не могу с. казать, сколь длительный, наверное, пока отец этого не узнал), когда она заказывала такси на восемь часов утра, чтобы нас отвезли в школу, и на половину четвертого дня, чтобы нас из школы привезли домой. Правда, в тот год с деньгами проблем не было. Для Олли купили тогда трубу, гитару, пианино и подводное ружье размером с пушку. Я же получала кремы для лица в невероятных количествах. Не для ухода за кожей, тогда это меня не интересовало, а для приготовления магических составов путем смешивания содержимого баночки с черной или красной краской. Когда отец по службе уезжал в Бирмингем, он привозил оттуда крошечные бутылочки шампуня из отеля. Все мои составы я держала в картонной коробке, которую раскрасила черным сверкающим лаком для ногтей и на которую прикрепила ярлык «Мой колдовской набор». У меня была большая толстая тетрадь в обложке из грубой желтой бумаги, в которую я записывала составы для наведения порчи. Я соскребала пыльцу с цветов в саду и заготавливала впрок красный сок ядовитых ягод. Добавляла в смесь шампунь, ил и куркуму. Не знаю, кого я тогда считала ведьмой, — себя или маму. Я даже замышляла предложить ей кофе, а вместо него подать свой ядовитый напиток. Останавливало меня то, что она могла догадаться о содержимом чашки, потому что все мои составы пенились. Из-за этого я до сих пор считаю, что мои эксперименты в колдовстве опередили появление британского капуччино.

Прошел еще год, и, судя по внешним признакам, можно было решить, что мать пришла в себя. Она рано вставала, ее волосы всегда были в полном порядке, перламутровая помада снова появилась на губах. Глядя на эти губы, я воображала, что под слоем помады они шершавые и растрескавшиеся, и у меня возникало ощущение, что и мои точно такие же, поэтому я их часто облизывала. Из нашего рациона исчезло сгущенное молоко, снова возникли латкес и яичница с сосисками. Я от этих блюд отказывалась, привыкнув к тостам. Мама меня раздражала. Конечно, каждым своим поступком, каждым словом, всем своим существом она излучала любовь к нам, но эта новая мама была преувеличенно ласковой, искусственной. Она возила нас везде: к друзьям, в парк, на плаванье. Но это не меняло ситуации. Однажды я поспорила с Олли, кто больше проглотит воды в бассейне. Думаю, процентов на сорок эта вода состояла из мочи, но мне было наплевать. Когда меня стошнило прямо в воду, сотрудникам пришлось спускать и чистить бассейн. А сделала все это я только потому, что ненавидела свою мать.

Анжела стала безликой и услужливой. Роджер тоже стал почти таким же. Мама теперь была воплощением идеальной домохозяйки из Хэмпстед-Гардена, но больше уже не пела.

С отцом же с годами мы становились все ближе. А теперь и эти отношения рухнули. Разница только в том, что виновата в этом я.

В то время я была наивным ребенком, даже для своего возраста. Я не знала ничего о сексе, отношениях между мужчиной и женщиной, не знала терминологии. Однажды, лет в восемь, я услышала, как в фильме мужчина признался женщине, что он импотент, и она от этого заплакала. Я спросила одноклассницу, что такое «импотент», а та рассмеялась и объяснила: «Вот ты это и есть». Я стиснула зубы и так ущипнула ее за руку, что она заорала. Так что хотя я и слышала, что причиной раздора моих родителей была связь матери на стороне, я, в сущности, не понимала, что это значит. Я знала только одно: это самое страшное и гадкое дело. И из-за этого преступления мамы, о котором шептались за нашими с Олли спинами, мы с папой стали очень несчастны. Мама виновата в этом и заслуживает нашей ненависти.

Даже ребенком я понимала, что папа для меня совсем не так важен, как мама. Сейчас я наблюдаю то же самое, у Оливера и Джуда. Ребенку всего один год, а он уже ждет от отца меньшего, чем от матери. Мама — вот кто главный, что бы она ни делала. А папа скорее для веселья. С моим папой было, несомненно, веселее. По мере того как Анжела становилась все более меланхоличной, с ее стряпней, бесконечными уборками, постоянной суетой, молчаливостью, папа стал для нас авторитетом. Беда в том, что он не имел представления о том, как воспитывать детей.

Он подавал нам пример, как не надо себя вести. Он позволял нам засиживаться допоздна, так что мы часто засыпали в гостиной на софе. Он разрешал нам смотреть самые страшные фильмы, какие только бывают. Например, был такой фильм — про охотника на людей. И другой, в котором бандит приказывает отпилить у человека ногу. Однажды Роджер решил сам приготовить обед. Я помню, как краб на кухонном столе стучал клешнями: клак-клак-клак. А потом папа у нас на глазах прихлопнул его кулинарной книгой «Прекрасное домоводство». (После этого происшествия он избегал кухни.) Он покупал нам столько изюма и лимонных творожных пудингов, сколько в нас влезало.

Мать не вмешивалась. Не знаю почему. Или не осмеливалась, или ей было наплевать. Она была в доме как квартирант. Нет, скорее как домработница. Нашей жизнью управлял отец. Как родитель он никуда не годился. Он был ужасно неловок в обращении с бытовой и прочей техникой. Однажды наехал газонокосилкой себе на ногу. Я в это время сидела в саду на любимом дереве и слышала, как он заорал: «А-а! О-о! У-у!», а потом долго причитал: «Больно!», являя полную противоположность матери, которая однажды, нарезая лук, отсекла себе краешек пальца, и хотя кровь залила всю доску для резки овощей, она не сказала ни слова. Как будто не почувствовала. Реакция моего отца на боль была, по крайней мере, естественной. Она же не проявила никаких чувств.

Итак, мне было весело с отцом, и поэтому я согласилась на его верховенство. Когда у него было хорошее настроение, с ним было интересно. Он водил Олли и меня на вечеринки к своим друзьям-актерам. Не могу сказать, в каком возрасте — наверное, лет в восемь, — он тащил меня сквозь толпу людей, обмотанных золотыми цепями. Это была театрализованная вечеринка, посвященная богу Эросу. Папа купил мне розовую заколку в форме лука Купидона и нацепил ее на меня. Я все терпела, потому что меня взяли на взрослую вечеринку. И меня и его это радовало.

Иногда он разрешал мне прогуливать уроки и приходить к нему на работу. В его кабинете было несколько больших окон и стол, огромный, как для игры в пинг-понг. Мне там нравилось, потому что его помощник покупал для меня фигурное печенье и относился ко мне как к Особо Важной Персоне. А у партнера отца по бизнесу была черная колли, которая ела из моих рук шоколад, полезный, по моему мнению, для собачьего пищеварения. Из ее пасти ужасно пахло, но я все равно ее обожала. Я садилась, прислонившись к ее лохматой теплой спине, и неразборчивым почерком шифровальщика записывала изобретенные заговоры.

Олли отказывался прогуливать уроки. Когда он стал старше, то дал мне понять, что отца не одобряет. Я старалась об этом не думать. Потому что знала, что я папина любимица.

И вот сейчас я своими руками разрушила наши отношения. На обратном пути из родительского дома я все думала о последствиях того, что натворила. Я предала папу, как однажды его предала она! Всей душой я ощущала его боль, казалось, во мне разрастается огромный воздушный шар. Он становится все больше и больше, вбирая в себя весь воздух, и скоро у меня не останется никакой возможности ни дышать, ни двигаться. Я подъехала к стоянке и затормозила.

Я могла сделать ради отца только одно. Воссоединиться с Джейсоном. Поэтому я подделала записку от Джека и отправила ее по почте.

С обратной почтой пришел пакет из коричневой бумаги с наклейкой: «Осторожно! Стекло!» Внутри был горшочек с побегом банана, а также две большие белые керамические кружки итальянского производства, украшенные ручной росписью — красными сердечками. Я улыбнулась. Джейсону всегда не нравилось, что вся моя посуда была из разных сервизов, ничего парного. К горшочку с побегом был приложен голубой конверт с напечатанным текстом: «В честь нового листа!» Я присмотрелась: действительно, из самой макушки побега торчал туго свернутый жесткий зеленый листочек. И только позже меня осенило, что в конверте должна быть записка. Так и оказалось: «Ханна, милая, ты просто молодец! Очень рад, что все прошло гладко. Из записки ясно, что Джек и сам был в восторге от возможности все выяснить! Завтра я на две недели уезжаю в Кению, в командировку. Жду встречи сразу по возвращении, чмок-чмок-чмок, Джейс…»

Я понимала, что не стою такой заботы.

Мне кажется, многим женщинам все равно, что мужчина ей подарит, цветы или корм для собаки. Главное — чтобы помнил о ее существовании. Цветы, конечно, прекрасно. Но если он, бегая где-то там по своим делам, подумал: «Надо купить еды для ее собаки, чтобы она лишний раз не выходила из дому. Пусть отдыхает!» — это просто здорово. Я устроила в квартире сквозняк, чтобы побег банана не перегрелся, и подумала, что Джейсон обо мне помнит. От этой мысли мое сердце чуть не расплавилось (не сам металлический сердечник, не подумайте, а только сталь наружной обшивки).