Чтение онлайн

В предисловие к своей пьесе «На скалах» (1933) Шоу включил необычно основательное поучение, в котором развивал собственные мысли о политическом насилии. Драматург открыто признавал, что неправильно было бы применять жестокость ради самой жестокости, а что касалось новой большевистской модели, то «рано или поздно всем странам понадобится изучать ОГПУ». Современное уничтожение людей должно стать «гуманной наукой вместо жалкого смешения пиратства, жестокости, мести, редкостного зазнайства и суеверия, чем оно является ныне»{855}. Однако в продолжении пьесы «На скалах», а именно в новой драме под названием «Простачок с Нежданных островов», законченной Шоу в 1934 году, рациональная наука уничтожения превратилась в ужасающий хор всех действующих лиц, поющих «убий» и повторяющих заклинания уничтожения в эстетизированной коллективной гармонии{856}. Несомненно, Шоу был одним из тех интеллектуалов, которых равно увлекли и фашизм, и коммунизм.

Европейские сторонники фашизма остаются гораздо менее известными, чем их собратья, сочувствовавшие коммунизму. В Великобритании и Франции небольшое, но значимое меньшинство интеллектуалов тяготело к итальянскому фашизму и германскому национал-социализму; факторы, притягивавшие их, были сравнимы с теми, что так привлекали любителей коммунизма. Как и у левых, мотивы правых были самыми разными. Кризис либерализма, экономическая депрессия и политическая слабость толкали интеллектуалов в крепкие объятия самоуверенного фашизма или в ряды коммунистического движения. Антикоммунизм был не менее значимым фактором, чем антифашизм, когда вопрос, к кому присоединиться, ставился ребром. Что касается Страны Советов, то здесь определенную роль играла геополитика: например, франко-советский пакт о взаимопомощи не в последнюю очередь привел к тому, что влечение Великобритании к Германии зашло в 1936 году столь далеко{857}. Биографии интеллектуалов, сменивших свои левые взгляды на правые, были изучены во всех подробностях и с учетом национального контекста (начиная с Муссолини); они проливают свет на то, как глубинные личные и идеологические проблемы, толкавшие интеллектуалов в левый лагерь, также вполне могли удерживать их на противоположном конце политического спектра. Здесь же можно найти примеры наивного идеализма, так часто высмеивавшиеся в среде просоветских интеллектуалов: Гриффите пишет о сторонниках правых, которые были увлечены «заботой об условиях жизни рабочего человека, верой в духовное лидерство или стремились видеть хорошее в каждом и во всем»{858}.

В культурной дипломатии и туристической практике фашистов действовали те же факторы, что и у коммунистов, да и по форме нацистские методы были похожи на советские. Например, министр иностранных дел Германии Иоахим фон Риббентроп помог организовать Германо-Французское общество (Deutsch-Franz"ozische Gesellschafi), а Франко-Германский комитет (Comite France-Allemagne) издавал журнал, который стал «отличным проводником немецкой пропаганды во Франции». Англо-Германское общество имело двойника в лице Германо-Английского общества, а бесплатные поездки иностранцев в Германию организовывались Германо-Европейской культурной ассоциацией (Deutsche-Europaische Kulturbund). Вдобавок к акциям Риббентропа нацистская партия организовала Внешнеполитический отдел (Aufienpolitische Ami), первым руководителем которого был назначен Альфред Розенберг, и эта организация стала «своего рода службой информации по иностранным делам». Знаменитых иностранцев принимали нацистские лидеры, гостям показывали молодежные лагеря, дома рабочих и грандиозные нюрнбергские нацистские съезды и шествия, так же, как в СССР показывали первомайские демонстрации на Красной площади{859}. Советских посредников вполне можно приравнять к нацистским эмиссарам, посланным устанавливать дружеские отношения с элитами. Например, немцы, о которых вспоминал Исайя Берлин, в конце 1930-х годов в общем зале Колледжа всех святых в Оксфорде бестактно приравнивали германские территориальные требования к британским имперским притязаниям{860}.

В действительности советские чиновники от культуры в разных ситуациях демонстрировали осведомленность о способности иностранных интеллектуалов ловко переходить от коммунизма к фашизму и наоборот. В рассуждении, не относящемся к данной проблеме, Аросев в 1934 году предложил обсудить вопрос о том, что просоветский публицист Гарольд Ласки, находившийся с визитом в СССР, разуверившись в парламентаризме и в поисках «новых путей», вполне может дойти и до «модернизированного фашизма». Итальянским кинематографистам-фашистам, превозносившим достижения советской культуры (некоторые из этих деятелей состояли в личных отношениях с Муссолини), в 1932 году был оказан прием как потенциальным искренним друзьям СССР, а в 1936 году советское посольство в Париже надеялось получить положительный отклик на поездку в Москву французского литератора Луи-Фердинанда Селмна, антисемита и почитателя Гитлера. Однако Селын по возвращении во Францию заявил, что 98 процентов туристов, посещавших СССР, были евреями и что он «предпочел бы иметь дюжину Гитлеров, чем одного вездесущего Блюма»{861}.

Если брать в расчет некоторые соответствия и взаимосвязи, то различия между привлекательностью фашизма или коммунизма для попутчиков обоих этих идеологических течений становятся особенно очевидными. Они выходят за рамки несомненной важности доктрин, характерных для отличающихся друг от друга идеологий, таких как национализм, расизм и антисемитизм. Один из самых важных здесь принципов имеет отношение к природе и сравнительной значимости насилия. Селин однажды заявил: «Лично я нахожу Гитлера, Франко, Муссолини сказочно любезными, восхитительно великодушными, в крайней степени подходящими для меня». Однако эстетическая привлекательность не ограничивалась личностями вождей, поскольку выброс агрессивной энергии и прославление насилия в рамках фашизма и нацизма были столь мощными, что породили особую эстетику «литературного фашизма» у таких писателей, как, например, Робер Бразильяк (Brassillach){862}. В конечном счете один из основных принципов фашистской эстетики лежал в темных пророчествах о насилии. Большевистская же беспощадность могла получить эстетическое воплощение в образе комиссара в кожаной куртке с наганом в руке, но прежде всего это был образ мыслей, основывавшийся на железной логике, которую развивали адепты марксизма-ленинизма и воспринимали в основном те, кто был близок к коммунистической политической культуре; а доминировали здесь скорее такие привлекательные черты, как гуманизм, бережно оберегаемый в антифашистской культуре, и отказ от насилия, у которого появилось особенно много приверженцев после пропаганды Горьким перевоспитания человека. В отличие от друзей коммунизма сторонники фашизма склонялись к открытому признанию насилия в качестве действенного метода управления.

Более того, Советский Союз смог пробудить у иностранцев левого толка эмоциональную самоидентификацию со страной социализма, т.е. то чувство, которое крайний национализм, основанный на идеологии расового превосходства, пробудить был не способен. Советское государство могло бы значительно изменить свои интернациональные устои к 1930-м годам, представив Москву мировой путеводной звездой и центром прогресса, но оно продолжало активно проводить мысль о том, что СССР стал новой родиной для иностранных критиков капитализма. Для негерманцев национал-социализм предусматривал только восхищение и подражание и по определению запрещал членство в «расовой общности» (Volksgemeinschaft) — коммунизм для людей без советского паспорта предоставлял возможность настоящего участия. Даже буржуазия могла присоединиться, поскольку лучшая ее часть, как и свои перевоспитанные «буржуазные специалисты», могла, по сталинской формулировке 1932 года, совершить «переход в сторону пролетариата»{863}. Иностранцам предлагалось ощутить чувство сопричастности к родине социализма.

Одним из лучших примеров подобного эмоционального самоотождествления с Советским Союзом является случай американца Поля Робсона, которого работники ВОКСа восхваляли как «известнейшего негритянского певца и актера». К 1934 году, ко времени первого визита Робсона (и его жены Эсланды Гуд) в СССР, уже сотни «чернокожих пилигримов» из США и региона Карибского бассейна завязали и укрепили множество связей между «черными и красными», иногда оставаясь в СССР надолго и даже навсегда, что коснулось и нескольких наиболее влиятельных чернокожих интеллектуалов XX века{864}. Как и его предшественников, Робсона вдохновлял образ нового общества, свободного от расизма. В этом смысле Робсон может считаться «образцовым» гостем: как и Жид, он оказался привлеченным к советскому социализму лишь одной его чертой, окрасившей и затмившей все остальные. Для феминисток и феминистов такой чертой, естественно, являлось освобождение женщины. Для этих политических деятелей те идеалы, за которые они боролись дома, стали важнейшим фактором в их сочувствии революции. Точно так же Советский Союз рассматривал сочувствующих иностранных специалистов сквозь призму важнейших для них профессиональных интересов. Как высказался, рассуждая об американских путешественниках, Льюис С. Фейер, «социальный работник был готов увидеть в Советском Союзе своего рода общину Халл-хауз, только в государственном масштабе…; прогрессивный работник образования готов был видеть в советском эксперименте общенародную экспериментальную школу»{865}.

Однако в отличие от Жида у Робсона не было оснований для беспокойства, которое бы усугублялось личным опытом и знанием Страны Советов. Наоборот, при каждом новом визите он все больше чувствовал себя как дома. Афроамериканские гости Советского Союза первых десятилетий его существования отмечали не просто полное отсутствие расизма, а теплый и даже восторженный прием, постоянно подогревавшийся советским интернационализмом. В 1930-х годах чернокожим гостям часто предлагали становиться в начало очередей за теми или иными товарами и даже вообще не платить за них. Широко известно заявление Робсона о том, что только посещение Советского Союза дало ему возможность «впервые в полной мере почувствовать себя человеком»{866}.

«Советофилия» Робсона также включала в себя здоровую долю «русофилии». Негритянский певец выучился довольно бегло говорить по-русски; разговаривая в отеле со своим персональным гидом, музыкант прямо связал свою любовь к русской культуре с прекрасным приемом, оказанным ему русскими{867}. Для многих приезжавших в СССР интеллектуалов выражения симпатии к советской системе существенно облегчались погружением в русскую культуру. Робсон развил в себе страсть к Пушкину, ставшему, вскоре после того как певец зачастил в СССР, центральным объектом грандиозного культа в рамках советской культуры.

Кроме того, Робсон буквально влюбился в русский фольклор, и именно эта эстетика народного творчества одарила его славой и огромной популярностью среди советской аудитории. Как и некоторое число других чернокожих интеллектуалов, Робсон желал прозондировать местные настроения с целью обнаружить среди русских сходство и солидарность с угнетенными неевропейскими и африканскими народами. Во время своего визита 1935 года (одного из множества кратких путешествий периода между 1934 и 1938 годами) Робсон произвел большое впечатление на чиновника ВОКСа Исидора Амдура, заявив, что, на его взгляд, русские народные песни по мелодике очень напоминают африканскую музыку. Амдур докладывал своему начальству, что «из всех европейских языков русский язык, по его [Робсона] словам, самый близкий к негритянскому языку, так как именно русский язык ближе связан с Востоком» {868} . [73] Робсон разработал теорию всеобщности фольклорной музыки, основанную на пентатонной шкале, — нечто вроде его «собственного представления об универсальности», согласно формулировке Болдуина. Другими словами, культурная миссия Робсона по пропаганде и исполнению фольклорной музыки точно совпадала с его оценкой советской национальной политики, стремящейся сохранять национальные культурные традиции, но при этом всемерно поощрять интернационализм. Материалы ВОКСа по визиту Робсона 1935 года подтверждают его особый интерес к советской национальной политике, которая — как он в состоянии эйфории признавал в разговорах о достижениях союзных республик и на встречах с этнографами — открывала полную возможность воплотить равенство народов и в то же время развивать и сохранять культурные традиции национальных меньшинств {869} .

Робсон был далеко не единственным иностранным гостем, настойчиво совершенствовавшим этот тип внутренних, эмоциональных привязанностей к стране победившего социализма. Чешский профессор теории музыки и глава чехословацкого общества дружбы (Общества культурного и экономического сближения) Зденек Неедлы развил в себе чувство столь крепкой связи с Советским Союзом как с образцом для подражания и «учителем», что после посещения Болшевской коммуны пытался обратить двух турецких специалистов в свою веру, доказывая, что родина социализма — «наш лучший друг». Тем же летом 1935 года, когда Робсон приехал в СССР, Неедлы связал вновь обретенную на молодой родине революции панацею с личным омоложением, объявив, что когда он посещает советскую страну, то молодеет сразу на десять, а то и на все двадцать лет{870}.