Витязь на распутье
Шрифт:
Действительно, с их стороны возражений не последовало. И та и другая сразу поняли, что именно хочет услышать от них государь. Да и трудно не понять, когда вначале тебе сообщают о факте, который якобы, по словам других очевидцев, имел место, в чем никто не сомневается, так что дело за малым – только подтвердить его. И они послушно подтверждали все, о чем мы с Дмитрием их спрашивали.
Я собрался выехать в монастырь, но пришлось немного притормозить. Вот что значит мужчины – не просто забыли, но самое главное! Ну напялим мы на нее все эти пышные одеяния, нарядим во все драгоценности, включая корону на голову, а как старице Марфе полюбоваться на свое чудесное преображение?
То-то и оно – зеркало нужно, причем по возможности самое огромное. А еще лучше трельяж, то есть чтобы три штуки были скреплены друг с другом – пусть одновременно и так на себя полюбуется, и эдак, и анфас посмотрит, и в профиль оценит.
А пока спешно нанятые столешники срочно внедряли в жизнь мою идею с зеркалами, я занялся заказами – порох, свинец и железо для ковки арбалетных болтов. Пользуясь имеющимся у меня кредитом, экономить не стал, договорившись на общую сумму, изрядно превышающую десять тысяч, нахально отобранные у меня Дмитрием.
Глава 27
Цена королевского согласия
Выезжали мы с Дмитрием аж на рассвете, иначе до монастыря добрались бы только в сумерках и встречу пришлось бы переносить на завтра, к тому же на утро, а мне было необходимо именно вечернее романтическое освещение, при свечах. Их свет сгладит в зеркале морщинки, уберет отеки, не станет подсвечивать столь предательски, как дневной, седые волосы… Одним словом, омолодит лет на десять, а при умелом макияже и на все двадцать.
Пока ехали, я припоминал рассказ монахини о том, как подло ее выманили из Рижского замка, где она проживала после смерти своего мужа, короля Ливонии Арцимагнуса.
– Худо было, не хватало многого, на тыщу ефимков в год не разгуляешься [106] , ан все ж на свободе жила, хотя и там за мной тоже много глаз приглядывало, – словоохотливо рассказывала она мне историю своей жизни.
Вот тогда-то, двадцать лет назад, Марию Владимировну навестил обходительный ухажер англичанин Горсей – отсюда и ее ненависть к жителям Туманного Альбиона. Осыпав юную двадцатипятилетнюю вдову комплиментами, он заявил, что ее троюродный брат царь Федор Иванович, узнав, в какой нужде живет она и ее дочь Евдокия, просит их вернуться в свою родную страну и занять там достойное положение в соответствии с происхождением. Да и князь-правитель Борис Федорович Годунов также изъявляет свою готовность служить ей и ручается в том же.
106
На самом деле сумма не столь мала, примерно 400 рублей того времени, но в Европе в связи с открытыми богатствами Нового Света произошла революция цен, так что золото и серебро стоили гораздо дешевле, чем на Руси.
Мария отказывалась, возразив, что у нее нет средств для совершения побега. Кроме того, зная обычаи на Руси, она высказала резонные опасения, что ее по прибытии попросту запрут в монастырь. Тогда уж лучше смерть.
Но Горсей был сладкоречив, убедителен, а вдова падка на комплименты, так что англичанин сумел уговорить ее, хотя в конце концов так все и вышло, то есть она опасалась монастыря не напрасно. Правда, угодила она туда не сразу. Поначалу, после удачного побега и прибытия на Русь, Мария получила обширные земли своего отца – князя Владимира Андреевича, но через пару лет все изменилось…
Нет, то, что Борис Годунов положил глаз на престол своего шурина, – брехня. Федору был всего тридцать один год, а Ирине… Ну если припомнить рассказ дядьки, как он спасал ее от разбойников [107] , вообще лет двадцать пять. Словом, самое то для зачатия и родов. На самом деле причина, как пояснила мне новоиспеченная инокиня Вознесенского монастыря сестра Минодора, была в другом.
Оказывается, еще за пару лет до пострижения двоюродной племянницы Грозного враги Бориса Федоровича, сумев привлечь на свою сторону и митрополита, задумали развести царя с неплодной супругой, виноватой в том, что до сих пор у престола нет наследника – выкидыш следовал за выкидышем, – и женить его на княжне Мстиславской. Годунов оказался начеку, боярскую интригу вовремя разоблачил и принял меры. На плаху не послали никого, а вот митрополита с должности скинули, кое-кого из самых ретивых отправили в ссылку, а дочку Мстиславского – в монастырь.
107
Подробно об этом рассказано в романе «Не хочу быть полководцем», второй книге трилогии «Лал – камень любви».
Вроде бы разговоры поутихли, однако спустя год все стало повторяться. Вновь пошли сплетни о неплодности Ирины, благо что выкидыши продолжались, и о том, что неплохо было бы Федору все-таки с нею развестись и жениться на… Марии Владимировне или на ее дочери. Правда, они с государем в кровном родстве, но только в шестой, а ее дочь Евдокия – в седьмой степени, поэтому, учитывая отсутствие наследников, митрополит по такому случаю может сделать и исключение [108] .
108
Церковь до XIX в. запрещала браки до седьмой степени кровного родства включительно. Сами степени исчислялись из количества рождений, начиная от одного общего родоначальника. Например, между отцом и дочерью одна степень, родные брат с сестрой находились уже во второй степени родства, двоюродные – в четвертой, соответственно, троюродные – в шестой.
Вот тогда-то Борису Федоровичу пришлось принять контрмеры и постричь бывшую ливонскую королеву. По сути, главная вина за это лежит не на нем, а на заговорщиках, хотя самой Марии от этого не легче.
Да и дочка ее умерла не от отравления, как сплетничали о том злые языки, а от элементарной чахотки, которую, между прочим, она подхватила еще в Прибалтике. Во всяком случае, именно так уверял Годунова один из придворных медиков, который ездил в монастырь по распоряжению «князя-кесаря», пытаясь вылечить девочку. Она уже во время пострижения матери кашляла кровью, то есть болезнь зашла настолько далеко, что ничего нельзя было исправить.
Кто пустил слух о виновности Годунова? Да те, кому было выгодно хоть как-то оклеветать правителя. Думается, приняли участие и Романовы, и Шуйские, и т. д. и т. п. Ткни пальцем в десяток бояр и будь уверен, что не меньше половины выбрал верно – завидовали Борису Федоровичу все кому не лень. У самих-то мозгов нет, вот и оставалось одно – мазать черной краской заслуги других.
Да и не о том сейчас речь – дела прошлые. Теперь нужно думать об ином – говорить о присутствии моего батюшки на свадьбе Марии с Магнусом или нет. Немного подумав, я пришел к выводу, что лучше сказать – все-таки это одна из самых отрадных картин в ее воспоминаниях, иначе она не стала бы упоминать о венчании, причем несколько раз.
С Дмитрием попроще. Мы заранее условились о языке жестов, чтобы его излишняя горячность не повредила делу.
Сразу отмечу, что если бы не эти знаки, то мои опасения непременно сбылись бы – уж очень азартно он начал разговор. Не прошло и десяти минут, как Дмитрий, задав для приличия несколько традиционных вопросов о здоровье и прочем, свернул на деловые предложения. Разумеется, старица тут же замахала на него руками – мол, о таком нечего и говорить. Хорошо еще, что он вовремя заметил, как я оглаживаю бородку и чешу в затылке, – заткнись и пошел вон! – осекся и покинул келью, отправившись подышать свежим воздухом.
Правда, то, что с патриархом все оговорено, государь выпалить все равно успел, но это ерунда.
Едва он вышел, как я немедленно свернул на безопасную тему, аккуратно подталкивая монахиню на воспоминания о прежней мирской жизни и о том, кто из ясновельможных панов за нею ухлестывал. Марфа мгновенно погрузилась в тогдашние времена и рассказывала мне о них долго и самозабвенно, оказавшись чертовски словоохотливой. Причем периодически монахиня сокрушенно добавляла, какой глупой она тогда была и, случись тот или иной эпизод сейчас, уж она бы теперь знала, как ей правильно поступить.