Чтение онлайн

О том, что на Руси в свое время возникали те же сомнения по поводу христианства, как и несколькими столетиями раньше у прикаспийских гуннов, свидетельствует полулегендарный рассказ арабского писателя Аль–Марвази: «Когда они [руссы] приняли христианство, эта вера притупила их мечи, и дверь благосостояния закрылась перед ними… Они возжелали ислама, ибо он разрешает победы и войны — тогда они смогли бы восстановить силы» [1020] . Видимо, ответ на эти сомнения варваров был найден как на Кавказе, так и в Византии.

Когда в VII в. все те же кочевые племена Прикаспия начали разорять христианское Агванское княжество, князь ВаразТрдат «совещался с князьями и католикосом Илиазаром… «Войска гуннов нашествуют на страну нашу… Изберите из страны нашей епископа, чтобы он отправился… и расположил к миру и неразрывной любви»» [1021] . Как видим, цели князя могли бы подтвердить самые худшие опасения варваров. В качестве миссионера был послан епископ Мец–Когмана Израиль. Рассказ Моисея Каганкатваци о его миссии слишком обширен (увы, греческая традиция не сохранила нам ни одного источника о миссиях, приближающегося к Моисею по информативности!), чтобы его цитировать хоть скольконибудь полно. Мы отметим главное, что отличает «апостольство» Израиля от «апостольства» Григориса. Выслушав наставления миссионера, верховный князь «гуннов» Илитвер сказал своим приближенным: «Господь послал нам руководителя жизни в лице этого епископа, который… дал нам познать всетворящего Бога и дивную силу его, во что уверовали все мысли мои Возьмем себе в пример все страны, принявшие эту веру, и великое царство Римское. Говорят, что был некоторый царь Константин, который построил Константинополь. Говорят, что он был первым христианином этого царства. И до того был верующим муж этот, что ангел Божий служил ему. И великой победой этой веры он сокрушил всех врагов своих. Если посредством христианской веры можно сделаться столь славным и победоносным, за что же мы станем медлить веровать в Бога живого. Вот — учитель заповедей Божиих, епископ Израиль. Давайте попросим его, чтоб он остался в стране нашей и просветил нас» [1022] . Христианство из религии ненасилия, какой оно представало в проповеди Григориса, превратилось в рецепт военной удачи, чем немедленно прельстило варваров.

Чрезвычайно интересно упоминание о мощи Империи и о Константине, которому следует подражать. Этот мотив явно присутствовал и в проповедях византийских миссионеров: не даром же патриарх Фотий называл «Новым Константином» болгарского князя Бориса, император Михаил — моравского князя Ростислава, Иларион — Владимира Киевского. А. Авенариус считает, что такое уподобление имело целью принизить варварского правителя — ведь василевс приравнивался к самому Богу, а новокрещенный варвар — «лишь» к земному властителю [1023] . Вряд ли можно согласиться с таким построением. Ведь киевский митрополит Иларион — сам русский, и если бы ему казалось, что уподобление князя–крестителя Константину недостаточно торжественно, он мог бы легко отказаться от него, греки бы ничего не заметили. А тот факт, что варварские правители и сами любили называть себя «Новыми Константинами» [1024] свидетельствует о почетном характере этого титула.

У нас практически нет данных о впечатлении, которое производили на варваров собственно греческие миссионеры, но можно предполагать, что агванский епископ Израиль пользовался при общении с гуннами общеупотребительным набором клише: к примеру, его ссылка на ангела, который служил императору Константину, весьма сходна с речами, которые рекомендует говорить варварским послам Константин Багрянородный (см. выше, с. 208). Итак, христианство рекламировало себя не только как религия, совершавшая чудеса, одолевавшая болезни и приносившая блага цивилизации, но и как религия военной победы.

Когда благосклонное внимание варваров было завоевано, миссионер мог приступать собственно к своей религиозной задаче. Важную роль в его деятельности играло разрушение языческих капищ и статуй богов. Вот как описано уничтожение истукана в сказочном Житии Панкратия (см. выше, с. 117): «Блаженный Панкратий, взяв честной и животворящий крест и святые евангелия и икону Господа нашего Иисуса Христа, и икону святого апостола Петра, и его два кафолические послания, и изображение вочеловечения Господа нашего Иисуса Христа, которые он сделал на пергаменных листах вместе с иконой апостола, и, предержа те две иконы вместе с крестом, приблизился к [истукану] Фалкону и, подойдя к статуе и ударив ее рукой…» [1025] . Именно так действовал, кстати, и Израиль у гуннов, и Константин Философ у фуллитов (см. с. 151).

А вот как Житие Панкратия описывает проповедь язычнику: «Призвав меня, блаженный [Панкратий] сказал мне: «Сыне Евагрие, принеси мне Евангелие и [свитки] пергамена с изображениями и иконы“, каковые он [Панкратий] ставил перед нами, когда мы отправляли всенощную; и, сделав нужный поклон, поднялся [1026] и, развернув [1027] святое евангелие от Матфея, говорит мне: «Читай нам [это] место, сыне“; а сам блаженный удержал при себе то, что было на картинках. Когда я начал читать, он толковал и показывал им [язычникам Вонифатию и Ликаониду] всяческие образы воплощения Бога Слова так, как это передал ему блаженный апостол Петр. Он демонстрировал [1028] все с самого начала согласно с чтением (’ ).

Святого евангелия, от пришествия ангела к Деве и от времени Его рождения, и как он был крещен, и как был распят, и про все, включая чудеса, и про Воскресение. Все это, как было выше сказано, он показывал им ради вящего просвещения: Благовещение, Рождество, волхвов, вероломство Ирода, пастухов, ясли, пещеру, убиенных младенцев, Предтечу, Иордан, Господа, сошедшего в воды, Святого Духа, снисходящего к нему, то, что последовало за этим, апостолов, исцеления. Толкуя все притчи, он объяснял все, находящееся в евангелии, малое и великое, лучше же сказать, все великое в нем и ничего низкого и низменного ( , , ) — все это он показывал на картинках, а притчи истолковывал им ( , ), говоря: «Любимые мои чада во Иисусе Христе, все это наш Господь… сотворил, появившись на земле и пребывая среди людей». Подошел блаженный [Панкратий] и показал им страсти, крест, погребение, Воскресение и [все] до [того] времени, когда Он вознесся на небеса с Горы Елеонской. И окончив все, [Панкратий] сел, приказав Вонифатию и Ликаониду тоже сесть, ибо доселе, пока не показал им все, он стоял. Блаженный сказал мне (т. е. Евагрию): «Чадо, свернув святое евангелие, положи его в ковчежец» [1029] .

За безыскусность проповеди варварам на заре миссионерства высказывался Иоанн Златоуст, в средневизантийское время — Климент Охридский, а на самом закате Византии — Геннадий Схоларий. Несмотря на эти призывы, основной массив проповеднических текстов был чрезвычайно тяжел для варварского восприятия. Мы уже рассказывали и о чудовищно риторизованном послании Фотия Борису Болгарскому (см. с. 165) и о невероятно перегруженной сложными деталями «Речи философа» к Владимиру (см. с. 215). Можно предположить, что общая установка Константинополя была на то, чтобы ничего не упрощать в угоду варварской простоватости [1030] . За подобной установкой стояла уверенность, что в конце концов варварская паства присоединится к числу импер, ских подданных — а им-то уже не дозволялось отговариваться своим неофитством. Однако практические миссионеры в своей повседневной работе неизбежно адаптировали преподаваемый варварам материал к их пониманию.

О том, какие именно тексты должны были переводиться для варваров в первую очередь, мы узнаем опять из Жития Панкратия: «Блаженный [Панкратий] мне [сказал]: «Берите, сыне, вместе с Ксантиппом… и пишите им (т. е. язычникам) книги таинств и разные чтения на важные праздники и [чтения] апостола и пророков, которые мы читаем во время великих праздников (., , )“. Итак, каждый из нас, взяв свою книгу и свой пергамен , сел и начал мгновенно писать. Ибо все (из окружения Панкратия?) были весьма искусны во всякой мудрости» [1031] . Константин Философ, придя в Моравию, «вскоре перевел весь церковный чин и научил их и утрене, и часам, и обедне. И повечерию, и тайной молитве» [1032] . Тогда же были переложены на славянский «Псалтырь и Евангелие с Апостолом и избранными службами церковными» [1033] . После же смерти Константина его брат Мефодий с помощниками «перевел быстро и полностью все книги [библейские] кроме Маккавеев… и номоканон, что значит правило закона, и книги отцов». [1034]

Принято считать, что Византия приветствовала богослужение на варварских языках. Действительно, Златоуст поощрял готскую литургию. Константин Философ во время спора о правомерности славянской литургии говорил: «Мы знаем многие народы, что владеют искусством письма и воздают хвалу Богу каждый на своем языке. Известно, что таковы: ар' мяне, персы, абхазы, грузины, согдийцы, готы, авары, турки, хазары, арабы, египтяне, сирийцы и иные многие» [1035] . Феофилакт Охридский хвалит своего предшественника Климента за то, что тот писал церковные гимны по–славянски (см. выше, с. 243) и гордится, что его собственный клир «научен Божьему слову на болгарском языке» [1036] . Филофей Коккин в XIV в. радуется, что «и римляне, и скифы, и персы, и савроматы, и готы, и инды, и эфиопы, и британы, и испанцы, и германцы, и галаты, и племена тысяч народов воспевают Христа на своих языках» [1037] . И все-таки в целом греки подозрительно относились к варварскому богослужению [1038] , особенно после того, как от Империи отпали области, говорившие не по–гречески, и тем самым эллинство стало отождествляться с православием, а иноязычие — с ересью [1039] .

В идеале византийцы хотели бы, чтобы обращение варвара сопровождалось его немедленным чудесным переходом на греческий язык. Так происходит с «аварами» в Житии Панкратия (см. выше, с. 118). О том, что переход в христианство «снимает» проблему языкового барьера, свидетельствует и сочинение Григория Декаполита, в котором фигурирует араб, вступающий в контакт со священником: пока варвар еще остается иноверцем, автор постоянно подчеркивает, что тот говорит «арабским языком» [1040] . Но стоит этому мусульманину обратиться, как упоминания о его языковой принадлежности разом из текста исчезают, и он в дальнейшем фигурирует как «бывший сарацин» [1041] . Тем самым вместе с религиозной чуждостью исчезает и этнолингвистическая.