Чтение онлайн

Совершенно безмолвный двор укрыт от малейшего ветерка, а выходящие в него помещения снабжены запертыми железными дверьми. На западе расположена квадратная комната под полуразвалившимся куполом на четырех массивных белых колоннах, в ее углу на стене высечена фигура прыгающего человека в тунике и остроконечном колпаке. На севере находится большой зал с бочкообразными сводами, аркады которых опираются на квадратные столбы, а на востоке – церковь с обращенной к югу погребальной часовней. Крестово-купольный и неожиданно величественный храм отличается стройными столбами и экзотическими бараньими головами, высеченными на капителях пилястров. Не считая бурой фрески в апсиде, где изображена Богородица с Младенцем, арки и капители украшены примитивным геометрическим орнаментом, исполненным темно-красной краской. Считается, что монастырь был построен в 1060-е годы, но через десять с небольшим лет обитателям пришлось его покинуть. Когда мы пробрались в затемненный центр храма сквозь недавно проделанное в южной стене отверстие, в воздух поднялись сотни мельчайших мотыльков и, словно бледная пыль, заполнили все пространство.

Находящийся в нескольких сотнях метрах от дороги, которая связывает Юргюп с Гёреме, интереснейший в архитектурном отношении монастырь Халач как будто забыт окружающим миром. Большая часть туристов настолько жаждет поскорее добраться до широко разрекламированного национального парка Гёреме, что буквально не находит в себе сил оглянуться по сторонам. Подъезд к Гёреме выглядит довольно впечатляюще: дорога, свернув сквозь скопление скальных конусов налево, внезапно уходит вниз, и перед вами открываются склоны скал, усеянные храмами, часовнями и монашескими кельями. Однако все три раза, что я посещал Гёреме, я испытывал чувство разочарования. Так, в 1990 и 1991 годах Темная церковь с замечательными образцами живописи оказалась закрыта на реставрацию, и не нужно быть снобом, чтобы понять: нашествие туристов является для Гёреме проблемой. Многие церкви очень малы, и если приезжают сразу два и больше автобусов с туристами, экскурсантам приходится по полчаса ждать своей очереди. Особенно непросто посетить очень симпатичную Яблочную церковь: попасть туда удается только из небольшого, огороженного со всех сторон двора, вход в который, в свою очередь, возможен через очень узкий коридор, что напоминает скорее посещение египетской гробницы, чем византийского храма. И нет никакой возможности взглянуть на фрески, иначе как в компании из тридцати – сорока человек! В церкви постоянно толкутся потные люди, что отнюдь не способствует сохранности росписей, дошедших до нас благодаря исключительной сухости и чистоте каппадокийского воздуха. Синдром пещеры Ласко (так называется находящийся во Франции памятник палеолита), которую в 1960-е годы пришлось закрыть с целью сохранения наскальных изображений, поджидает Гёреме, и большинству церквей рано или поздно придется на долгие годы закрыться «на реставрацию». Крохотные церквушки, предназначавшиеся когда-то для нескольких иноков, не в силах выдержать поток индустриального туризма ХХ века.

Особое удовольствие я получал от храмов, расположенных в холмах и долинах за пределами парка, например от Спрятанной церкви (чье название говорит само за себя), уникальной тем, что на ее фресках есть изображение каппадокийского пейзажа, или от церкви Эль Назар Килисе, высеченной внутри напоминающего башню белого конуса и расписанной угловатыми фигурами в духе коптского искусства. Однако все памятники, находящиеся как внутри, так и вне Гёреме, меркнут по сравнению с Токалы, Килисе (название это буквально переводится как «Церковь с пряжкой»), которая стоит у самой дороги, возле входа в парк.

Здесь, за ничем не примечательным фасадом, хранится один из величайших шедевров византийского искусства – фрески, выполненные в середине X столетия неким Никифором. Стены и своды вместительного поперечного нефа покрыты фигурами, словно застывшими в движениях придворного танца на густом синем фоне. Этот всепроникающий, с оттенком фиолетового, синий цвет вызывает удивление: изготовленный из толченой лазури, он настолько насыщен, что порой кажется светящимся изнутри. Фигуры высоки и благородны, их жесты выразительны, все они облачены в классические одежды белого или песочного цвета. Художник Никифор, несомненно, гордился своим умением изображать одежду; он писал ее как виртуоз: со всевозможными волнами, складками и изгибами, с явным намеком на эллинистические прообразы. Архитектурные задники и детали пейзажа (деревья и зазубренные скалы) также выглядят вполне классически, а сцена Крещения проникнута трогательным гуманизмом: Спаситель стоит в неприкрытой наготе, и голубые струйки воды очень натурально стекают по его телу.

Композиции на картинах представителей провинциальной каппадокийской школы чаще всего перегружены и выглядят неуклюже, зато росписи Токалы Килисе оставляют неизгладимое впечатление широты и благородства. Здесь буквально дышишь воздухом Македонского ренессанса. Разумеется, он не сопоставим с итальянским Возрождением, которое привело к возникновению нового взгляда на человека и его место во Вселенной. И тем не менее в середине IX века в Византии имело место великое возрождение интереса к классическому наследию. Художникам Константинополя не нужно было далеко ходить: до 1204 года улицы и площади города были забиты величайшими творениями греческих и римских скульпторов, а состоятельные граждане собирали коллекции древностей. То, что классическое искусство было языческим, не особенно смущало византийцев: главным для них была красота. Общество, погруженное в изучение Гомера и Еврипида, не видело смысла, приняв христианство, безоговорочно отвергать образы Аполлона и Елены. Результаты подобного подхода впечатляют. В пышно украшенных манускриптах библейские персонажи соседствуют с олицетворениями ночи и рассвета, рек и времен года, скопированных с древнегреческих оригиналов: Ночь облачена в синюю накидку, волнами покрывающую ее голову, и держит синий факел; царь Давид предстает в одеянии Орфея; евангелист Матфей принимает позу точь-в-точь, как Эпикур на статуе II века; сосуд красного стекла, хранящийся ныне в сокровищнице собора Святого Марка, украшен изображениями нагих юношей, прилежно скопированных с греческой вазы. Лучше всего иллюстрирует специфический оттенок этого средневекового неоклассицизма отрывок из текста X века под названием «Филопатр». Этот отрывок повествует о посещении монастыря, но временами в нем прослеживаются явные параллели с классикой:

Надпись в Токалы Килисе называет в качестве дарителей церкви неких Константина и его сына Льва. Их фамилии не сообщаются, но, судя по всему, они были богатыми людьми с изысканным вкусом и владели поместьями неподалеку. Возможно, они как-то связаны с одной из переплетенных между собой узами брака анатолийских семей: по фамилии Фока, например, или Малеин.

Наследственная аристократия формировалась в Византии медленно. Вплоть до IX века имена благородных семей на страницах истории не появлялись. Ключом к успеху здесь оказывалось скорее образование, чем право рождения, благодаря чему продвинуться по социальной лестнице было не слишком сложно. Тем не менее ко времени написания фресок Токалы аристократические семейства прочно укоренились в Анатолии. Их имения расширялись за счет участков свободных крестьян, кроме того, они стремительно захватывали ничейные земли. Как упоминает один из арабских хронистов, владения семьи Малеинов простирались на значительное расстояние (в пересчете на современные меры длины – более чем на сотню миль). Хотя в данном случае нельзя говорить о феодализме в западном смысле слова (даже самый знатный византийский дворянин по-прежнему, пусть даже чисто теоретически, оставался императорским чиновником, которого можно было в любой момент понизить в должности или отправить в отставку, а то и в ссылку), аристократия представляла очевидную угрозу авторитету правящих императоров, которые многократно издавали указы, якобы направленные на защиту бедняков (то есть свободных крестьян), а в реальности имевшие своей целью обуздать власть и стяжательство крупных землевладельцев. Вместе с тем нельзя отрицать ни таланты анатолийцев, ни ту славу, которую они принесли Византии. На протяжении двух столетий буквально несколько семейств породило множество людей выдающейся энергии и отваги. Взять хотя бы род Фока, поколение за поколением дававший стране великих полководцев. Возлагая на себя в 963 году императорскую корону, Никифор II Фока вполне мог считать ее заслуженной наградой за завоевание Крита, Кипра, Киликии и Алеппо. За ними последовали Тарс и Антиохия, а племянник и преемник Никифора Иоанн Цимисхий привел свои армии почти под стены Иерусалима.

Эпос о Дигенисе Акрите дает полное представление о героических идеалах анатолийских аристократов и их подлинных наследников – императоров династии Комнинов. Дигенис был солдатом, охотником и удачливым любовником. Даже наружность его была необычной: «Белокурые вьющиеся волосы, большие глаза, лицо белое и румяное, очень черные брови, грудь широкая и белая, как мрамор. Он носил красную тунику с золотыми завязками и тесьмой, выложенной жемчугом; на вороте, украшенном янтарем, было несколько крупных жемчужин; пуговицы из чистого золота так и сверкали; полусапожки были отделаны позолотой, а шпоры – драгоценными камнями. Он ездил верхом на высокой кобыле, белой, как голубица, и в гриву ее была вплетена бирюза, и еще золотые бубенчики с драгоценными камнями, издававшие чудесный звон. Круп кобылы был покрыт попоной из розового и зеленого шелка, прикрывавшей седло и защищавшей его от пыли; седло и уздечка – расшиты золотом и украшены эмалью и жемчугом. Искусный наездник, Акрит заставлял гарцевать свою лошадь. В правой руке он держал зеленое копье арабской работы, покрытое золотыми буквами. Лицо его было прелестно, обращение приветливо, а фигура изящна и ладно скроена. Среди окружавших его наездников юноша этот сиял подобно Солнцу».

Еще в отрочестве Дигенис охотился на диких зверей, но вскоре стал бороться исключительно с чудовищами и разбойниками, в том числе и арабскими. Он везде успевал: умыкнул из благородной семьи Дуков свою будущую жену, приходившуюся ему двоюродной сестрой; любил пленную арабку и воинственную амазонку, которую победил в поединке.

Это несколько напоминает авантюрно-плутовской роман, однако в эпосе фигурируют и вполне реальные исторические персонажи: например, Никифор Фока, который приезжает навестить героя и выслушивает его банальные рассуждения об обязанностях императора. В конце концов Дигенис поселился во дворце на берегу Евфрата вместе с любимой женой Евдокией (остававшейся верной мужу, несмотря на все его измены). Там они жили идиллически: Евдокия услаждала слух супруга пением и танцевала для него на шелковом ковре, а он аккомпанировал ей на лютне. В возрасте тридцати трех лет Дигенис умер.

Эпос содержит подробное описание дворца Дигениса, занимательное во многих отношениях, в том числе и потому, что это одно из немногих в византийской литературе описаний жизни анатолийских богачей. В окружении садов, полных певчих птиц, возвышается трехэтажный каменный дворец с крестообразным залом, чьи своды мерцают золотом. С этим залом соседствуют две трапезные, а посреди образованного ими двора стоит церковь, посвященная прославленному воину-святому. Упоминаются также величавые колонны, полы, устланные галечной мозаикой (древнее анатолийское искусство, восходящее ко временам фригийцев) или покрытые ониксом, так тщательно отполированным, что он напоминает лед. Особое внимание уделено настенным мозаикам дворца. Они отображают поразительную эклектику византийского светского искусства: разрушение Самсоном храма, победа Давида над Голиафом и казни египетские соседствуют здесь с подвигами Ахилла, Агамемнона, Одиссея и Александра.

В Каппадокии находилось несколько таких поместий, однако ни одно из них не было обнаружено при раскопках. Роберт Брайон в «Византийских достижениях» утверждает, что они должны были напоминать замки мавританской Испании. Однако, на наш взгляд, они, скорее всего, были похожи на укрепленные дворцы, до сих пор сохранившиеся в западном пограничье сирийской пустыни. Вряд ли эти поместья достигали баснословного блеска находившегося на берегу Евфрата дворца Дигениса, хотя и были достаточно привлекательными для того, чтобы вызвать зависть и подозрения у императора, как это случилось с несчастным Евстафием Малеином.