Чтение онлайн

— Спасибо, вы очень любезны.

Полина взяла красочный том, на обложке которого было выведено: «L'innovation dans la peinture»*.

— На этом всё, барышни, не смею больше вас задерживать и жду на следующем занятии.

— Ну как, тебе понравилось? — спросила Соня новую подругу, когда они вышли из здания.

— Было весело, — пожала плечами та. — Академисты, ретрограды, им встряска на пользу. Держу пари, они делают всё, чтобы принимать в училище как можно меньше женщин, хотя по закону права у всех равные. Да у них в самом названии заложено мужское превосходство!

— Где? — удивилась Софья.

— Вот, смотри, — Полина указала на вывеску. — Московское училище живописи, ваяния и зодчества. МУЖВЗ!

Соня не придумала, что возразить против такого железобетонного аргумента.

— А мне показалось, что все были довольно дружелюбны. И преподаватель вроде благосклонный, книгу тебе дал.

— Да, неплохой. Но это всё равно не моё. Хотя я ещё приду, пока не наскучило. А вот Анисим нервный какой-то, заметила?

— Согласна, он странный. Тревожный.

— Тебя подвезти? Я на автомобиле, — Полина звонко хлопнула по капоту красного блестящего «Мерседеса».

— А где твой шоффер? — поразилась Софья.

— Я сама себе и шоффер, и механик.

— Спасибо, но я пешком пройдусь, мне недалеко.

— Тогда чао! Я телефонирую!

С ужасным рёвом автомобиль с подругой умчался вдаль.

— Здравствуй, Соня.

Ой. Как он так незаметно подкрался? По Митиному лицу Софья сразу догадалась, что он всё видел и всё знает. Неловко-то как.

— Привет. Будешь сердиться?

— Не буду. Уже прошло, — вздохнул Дмитрий. — Пойдём, провожу тебя домой.

— А Полина как же? Она важнее.

— За ней следят три человека. Не уверен, что этого достаточно, тут и пятидесяти, наверное, мало будет. Но у нас штат не резиновый.

— Я в самом деле хотела подумать, идти на курсы или нет, — начала всё же оправдываться Соня. — Ты сказал, что это рискованно, я понимаю. Но она такая… напористая, решительная. Это очень заразительно.

— Вы подружились?

— Пожалуй, да. С ней интересно.

— Понимаю, — невесело усмехнулся Митя.

Соня заметила, что у него тёмные круги под глазами и в целом очень уставший вид. Совсем заработался. Девушка чувствовала досаду и смущение. Выходит, у полиции столько забот из-за одной Полины, а они с подругой в это время в сыщиков играют. В кои-то веки Софья встретила человека ещё упрямее и взбалмошнее, чем она сама, и пришла в восторг. Но сейчас восхищение вдруг сменилось осознанием того, какие проблемы такой непредсказуемый характер может доставить.

— Мы будем осторожнее, — пообещала она.

— Не будете, — возразил Дмитрий. — Постарайтесь хотя бы оставаться на виду и желательно в компании. Никаких тёмных переулков, сомнительных мест и одиночных поездок. И тогда мы поймаем преступника и закроем дело через несколько дней, а вы с барышней Нечаевой будете дружить ещё много лет и радоваться жизни всеми доступными средствами.

Грустная ирония почудилась Софье в его голосе.

— Студент Анисим показался мне очень нервным, — перевела она разговор от скользкой темы.

— И мне. За ним тоже следят, не беспокойся.

Разговор выходил скомканный и напряжённый. Митя отвечал односложно и без энтузиазма. «Лучше бы он сердился, чем вот так», — пожалела Соня, прощаясь с сыщиком у ворот своего дома и провожая взглядом его худую, напряжённую фигуру.

Трое соглядатаев в очередной раз проворонили Полину Нечаеву утром тридцать первого марта.

* «L'innovationdanslapeinture» (фр.) — «Новаторские решения в живописи»

Больше других времён года Трошка любил весну.

Зимой шибко холодно в драных обносках, что дядька Евсей вместо одёжи пожаловал. А дров старый куркуль жадничает так, что к утру вода в кувшине покрывается ледяной коркой.

Летом в крохотной каморке дядьки-сапожника — зной и духовитость. Откроешь наружную дверь — и оттуда смрадом несёт. Сосед-мясник свои отбросы вываливает прямо на улицу.

Осень — вестница зимы. Памятка о том, что впереди только холод и темень.

А вот весна — другое дело. Весной Москва чистая и умытая. И солнышко тёплое, не палящее. И хочется задержаться подольше, подставив ему лицо, и помечтать.

Это была третья Трошкина весна в Москве. И мечты в голове у одиннадцатилетнего ученика сапожника были ясные и немудрёные.

За два с лишним года в большом городе бывший деревенский мальчик пообвыкся. В Москву его привёз отец и отдал дядьке Евсею в услужение. Он и не дядька вовсе — так, дальний родственник. Угрюмый и необщительный. И рука крепкая. К подзатыльникам-то Трошка привычный — ему и дома они частенько доставались. А вот когда «ведьмой»* бьют — зело больно. Она железная, увесистая. А «ведьму» дядька Евсей доставал кажные пять дни, а то и чаще — когда много выпьет.

Первый год Трошка мечтал, что вернётся отец и заберёт его обратно в деревню, к братьям и сёстрам. Терпеливо сносил побои и непосильный труд. Отец и вправду заехал через год, потрепал светлые Трошкины вихры, сунул пряник, да и отбыл обратно.

Потом мальчик представлял, что закончит обучение и откроет собственную лавку. Уж получше, чем у дядьки Евсея, чтоб никакими зловонными мясниками по соседству не воняло.

Затем, пообщавшись с другими мальцами в округе, уразумел, что ничему-то новому он у дядьки не учится. Тот всё по старинке обувку делает и чинит — ножом, молотком, иглой да дратвой*. Сплошь дешёвые сапоги да рабочие ботинки. Иные клиенты редко водятся. А ведь в Москве столько примечательной обуви!

Трошка, поднабравшись учёности у других подмастерьев, сочинил себе игру. Идёшь по улице и смотришь только на ноги, а остальную внешность уже сам додумываешь. И так занимательно оказалось! Через несколько месяцев он почти безошибочно мог по обуви определить, кто там наверху.

Вот щёлкают хромовые «венские» штиблеты — чёрные, на двойной подошве, с медными крючками. Видать молодой франт, намедни из Европ. Рядом с ним семенят женские туфельки шеврет* цвету «бордо» — одна перекладинка, стальная пряжка, испанский каблучок-рюмочка. Барышня — наверняка малорослая и миловидная. А вот важно ступают огромные яловые сапоги с американским лаком. Такие купцы или фабриканты уважают.