Чтение онлайн

Задачка пока оставалась без решения, и это сильно злило.

Серьёзный брат Лёлик принёс карандашный рисунок со спящей сестрой и надписью: «Я рад што ты выспалась Соня». «Отличный каламбур», – рассмеялась Софья. Ну надо же, у этого молчуна, оказывается, есть чувство юмора.

Был серьёзный Башмаков с пунцовыми розами и Ирецкий с колодой карт. Сыграли несколько партий в пикет и рамс. Весёлые шуточки Владислава и необходимость считать очки и держать в голове карточные комбинации на время отвлекли от ноющей мысли о потерянном времени и ушедших воспоминаниях. Ирецкий даже позавидовал тому, что из Сониной головы выветрились некоторые эпизоды: «Эх, хотел бы я забыть, как, будучи нетрезв, сделал татуировку со львом, но его перекошенная морда на правой голени мне каждый раз об этом напоминает. Показать?» От разглядывания чужих ног Соня вежливо отказалась, но всё равно была благодарна хотя бы за поднявшееся настроение.

Самым ценным источником информации оказалась Полина, которая влетела в палату в один из дней, звонко чмокнула больную в щёку и уселась на кровать.

– Прости, что не пришла раньше, была за городом. Как себя чувствуешь?

– Хорошо. Лина, ну хоть ты мне скажи, что случилось в тот день?

– Как что? Мы были в музее, а потом ты просто исчезла. То есть задержалась в одном зале, сказала, что догонишь позже. Мы ходим-ходим, а тебя нет. Я всю галерею переполошила, искали тебя, но так и не нашли. Потом я к тебе домой приехала, и там уже узнала, что ты в больнице.

– Так мы всё-таки были в Третьяковке?

– Ты разве не помнишь? – вытаращила глаза подруга.

– Нет. Доктор сказал, что у меня частичная амнезия. Я лишь помню, что собиралась в музей, и всё.

– Ужас какой. Это очень странно. Мы были там вместе, а потом ты пропала.

– Сама не понимаю, что произошло. А почему я задержалась? Может, кого-то встретила?

– Не было в зале никого. Ты там одна осталась. Наверное, хотела рассмотреть какую-то картину.

– Слушай, а при мне был зонтик?

– Конечно, был! Ты ещё меня пыталась под него спрятать. Мы шли по мосту, было очень тепло, и ты переживала, что я обгорю на солнце. Помнишь?

– Ничего не помню.

– Хорошая моя, мне так жаль. Но ты не переживай. Я читала, что память быстро восстанавливается, если ты ещё в юном возрасте. Просто тебе надо выбраться отсюда быстрее. – Полина мрачно обвела взглядом казённую обстановку. – Уныние какое. Ты на фоне этих стен совершенно блёклая.

– А ты очень хорошо выглядишь. Совсем как южанка. И немного похожа на… енота, – пошутила Соня.

Руки и лицо подруги покрывал бронзовый загар, но вокруг глаз остались белые круги.

– На енота? А, ты про это! Ты же всё проспала! Я теперь авиатриса, обучаюсь в лётном клубе. А загар неровный от защитных очков. Знаешь, какой там ветер на высоте? Глаза выдувает.

– Никогда не летала, – призналась Соня.

– Значит, так… Выздоравливай быстрее, и я тебя прокачу. Пролечу. Это от «летать» и «лечить» одновременно. Ух, тебе понравится!

Визит Полины, при всей его полезности, оставил больше вопросов, чем ответов. Что произошло в музее? Как Софья оттуда вышла? Куда делся зонтик?

Воображаемый попугай деловито чистил перья и отвлекаться на бестолковые разговоры не желал.

Потом были бесконечные визиты медсестёр, какие-то уколы и таблетки, процедуры, долгие беседы с доктором, не очень вкусная больничная еда по расписанию и короткие прогулки по коридорам. Вставать ей пока разрешали ненадолго, и девушка начала маяться от скуки. Газеты давно были изучены вдоль и поперёк, и Соня в короткий период уединения размышляла, что бы ещё почитать. Выбор был невелик. Жалостливый роман Лидии Чарской, принесённый мамой, или подаренный княгиней Фальц-Фейн сборник её стихов. Оба хуже.

Соня была уже почти готова погрузиться в сентиментальную прозу, когда в приоткрывшейся двери снова возникла сиделка.

– К вам посетитель, Софья Николаевна. Молодой человек по фамилии Самарин. Пригласить?

Митя?

– Подождите! – Соня лихорадочно заметалась глазами вокруг себя. Книги, газеты, открытки, проклятые цветы… Где же… – Зеркало! Будьте добры, зеркало.

Сиделка прикрыла дверь изнутри, подошла к Сониной кровати и достала из кармана складное зеркальце с летящей ласточкой на жестяной крышке. За последние несколько дней особого желания разглядывать себя не было, даже во время водных процедур. По запястьям, лодыжкам и свободно висящей одежде Софья понимала, что похудела. Зеркало лишь подтвердило очевидный факт. Глаза запавшие, кожа прозрачная, скулы обострились. Бледная немочь. Настоящая дворянка. В иной ситуации мама была бы довольна.

– Вы прекрасно выглядите, – успокоила медсестра и участливо поправила выбившийся из причёски пациентки локон.

Соня лишь вздохнула.

– Жених? – понимающе шепнула сиделка.

– Друг, – ответила Софья и с некоторым удивлением обнаружила, что её бескровное отражение вдруг обзавелось румянцем.

Соня вернула зеркало, натянула одеяло до подбородка и кивнула:

– Я готова. Пригласите, пожалуйста.

– Митя, ну зачем ей цветы? У ней там наверняка цельные корзины всякой поросли уже. – Горбунов скептически уставился на начальника.

– Так принято же, – озадачился Самарин.

– Эх, молодёжь, – продолжал критиковать Семён. – Ничего не понимаете в… задушевном отношении. Поверь мне, я тридцать шесть лет в браке. Женщине надо дарить не то, что принято, а что ей по сердцу. Вот моя Надя, к примеру, от цветов только чихает, но любит шёлковые косынки. Понимаешь?

– Я ж не как… к женщине, как к другу иду.

– К другу, – хмыкнул Горбунов. – Тем более тогда. Глеб твой друг, ты бы ему тоже цветы в больницу притащил? Купи то, что ей нравится.

Видя, что сыщик по-прежнему пребывает в задумчивости, Семён достал открытку и положил перед Митей:

– Вот, мы все на обороте подписали, с наилучшими пожеланиями.

На открытке была нарисована румяная девочка, сидящая за богато накрытым столом. Торт, кексы, фрукты, баранья нога, колбасы… Сверху вилась надпись: «Уж не знаю я, как быть. Чем бы первым закусить».

– Она сладкое любит, – вспомнил Митя.

– Наконец-то догадался! – просиял Горбунов. – Иди уже… к другу. Привет от нас передай, не забудь.

Зайдя в палату, Дмитрий мысленно поблагодарил прозорливого Семёна. Комната была завалена цветами. А при виде коробки с клюквенной пастилой Соня улыбнулась и порозовела. Она казалась такой маленькой и беззащитной на фоне белых стен и разноцветных букетов. Только волосы ярко сияли. И глаза. Трогательно выглядывали из-под ворота рубашки тонкие ключицы. И запястья, сложенные на одеяле, выглядели совсем хрупкими. В груди неприятно кольнуло. Какой же он всё-таки идиот. Как допустил, что она оказалась в больнице?