Чтение онлайн

Берта забывала своих дочерей по очереди. Сначала старшую. Хотя она ещё долго знала,

что Криста принадлежит ей, но имя ничего больше ей не говорило. Берта называла вначале

только Ингу, позже Харриет. Инга была ещё некоторое время Ингой, потом она тоже была

Харриет. Харриет очень долго оставалась Харриет, но намного позднее, Харриет стала

незнакомкой. Всё же Берта была уже здесь в "отчем доме".

— Как у трёх поросят, — говорила Розмари.

Я не понимала, что она думала.

— Ну, первый бежит в дом второго — тот обрушивается, и оба бегут, когда

обрушивается второй дом, в дом третьего.

Дом

Берты

из

камня.

"И

теперь

он

должен

быть

моим?"

Моя мать принимала очень близко к сердцу то, что её мать не помнила имя дочери.

Наверное, ей казалось несправедливым, что она сама не могла забыть свою родину, а родина

забыла её. Инга и Харриет воспринимали всё спокойнее. Инга брала руку Берты,

поглаживала её, затем смотрела на Берту и улыбалась, глядя в глаза. Это Берта любила.

Харриет ходила с Бертой в туалет. Она мыла и вытирала ей руки. И Берта говорила ей, как

была воодушевлена и рада, что у неё есть Харриет.

Инга не противилась тому, когда становилась Харриет, но однажды Берта назвала её

Криста, и та разозлилась. Кристы здесь не было. Она не держала руку матери и не ходила с

ней в туалет. У неё есть мужчина. Хиннерк любил её больше всего. Кое-что никогда нельзя

простить. Когда Криста была на каникулах и заботилась о Берте, Инга и Харриет не были

любезными и непосредственными. Если Криста была печальной и шокирована ухудшением

памяти Берты, то её молодые сёстры с трудом показывали понимание. Они чувствовали

скорее презрение. Её сестры не имели никакого понятия, как плохо и страшно всё было в

действительности.

Наконец, прошлым воскресеньем, в ранний полдень, Берта умерла от летнего гриппа.

Её тело просто забыло, как снова поправиться от такой болезни.

Тётя Инга держала её за руку. По словам медицинской сестры, она кричала, а затем

позвонила Харриет. Та тотчас приехала к "дому" и увидела свою мать в таком виде, когда та

делала свой последний вздох. Брови вместе сдвинуты над глазами, будто она что-то

вспоминала. Нос заострился и торчал на лице. На белом ночном столике стоял пластиковый

стакан с яблочным соком.

Только вечером они позвонили Кристе. Моя мать повесила трубку и начала плакать.

После этого она спрашивала моего отца снова и снова:

— Почему они ждали так долго, чтобы рассказать мне? Почему? Что они вообразили?

Насколько они меня ненавидят?

Кое-что никогда нельзя прощать.

На могиле, куда мы по очереди бросали цветы на дубовый гроб, три сестры стояли

рядом друг с другом. Криста стояла справа, Инга в середине, а Харриет слева. Моя мать

сняла свою большую чёрную сумку с плеча и открыла её. Только сейчас я заметила, что её

карманы натянуты, и казалось, они были чем-то плотно наполнены. Криста сделала шаг

вперёд, смотрела на сумку и медлила. Она достала наружу что-то красное и окольцованное

жёлтым. "Чулок?" И бросила это в яму.

Потом она достала следующий чулок — или это была кухонная прихватка? — и

бросила её следом. Стало совершенно тихо, и все скорбящие пытались узнать друг у друга,

что делала Криста. Её сёстры также выступили на шаг вперёд и остановились рядом с ней. С

энергичным движением та перевернула сумку и просто высыпала всё туда. Только тогда я

поняла, что она сыпала своей матери в могилу: вязаные вещи из ящика в платяном шкафу и

шерсть Берты, которая была связана с провалами в памяти.

Когда сумка опустела, мама снова защёлкнула её и неловко повесила себе на плечо.

Своей правой рукой Инга схватила руку старшей сестры, а другой взяла Харриет. Так три

сестры стояли довольно долго перед ямой, в которой Берта отдыхала под пёстрыми

вязаными вещами. Теперь они снова были "городскими девочками Хиннерка". И знали, что

втроём они будут всегда самыми сильными.

"Что будет сейчас с тётей Ингой — этой городской девочкой во всём?" Я хотела,

наконец, всё узнать и схватила свою тонкую белую одежду, которая лежала на стуле. Моё

чёрное платье было пропитано потом. Сев на велосипед, я поехала.

Господин Лексов жил напротив школы. Она находилась недалеко от церкви и нашего

дома. Ничего здесь не было далеко друг от друга. Не знаю, действительно ли я звонила в его

входную дверь, но, к счастью, мужчина был в саду и дёргал сорняки. Учитель уже всё полил,

потому что над грядками от горячей земли поднимался водяной пар. Я присела, и он

посмотрел вверх.

— А, это вы.

"Это" прозвучало сдержанно, но радостно.

— Да, опять я. Простите, пожалуйста, за беспокойство, но...

— Всё-таки теперь вы пришли сюда, Ирис. Вы меня совсем не беспокоите.

Я толкнула мой велосипед через маленькую калитку, прислонив его к стене дома. Сад

был красивый и ухоженный. Всюду были видны большие космеи, маргаритки, розы, лаванда

и мак. Там были аккуратные грядки с картофелем, вьющейся фасолью и помидорами. Я

могла видеть кусты красной и белой смородины, живую изгородь из крыжовника и малины.

Господин Лексов предложил мне присесть на скамейку в тени куста лещины и пошёл в дом.

Вскоре он вышел с подносом и двумя стаканами. Я вскочила, чтобы помочь. Мужчина

кивнул и сказал, что на кухне стоят сок и вода. Я вынесла липкую бутылку с соком из

бузины собственного приготовления и бутылку минеральной воды. Господин Лексов налил