Чтение онлайн

того, как повесила трубку, почему она целовала его тогда перед всем светом? Когда я потом

молча смотрела на мою мать, обе её продольные складки над переносицей стали глубже. Она

прохладно на меня посмотрела и сказала:

—Ах. Ты веришь? Ну, я думаю, твоё воображение снова с тобой.

Потом мама надула губы и отвернулась.

Инга также говорила в телефон, что любит Петера, что разница в возрасте ей

безразлична, что это стало ясно, к сожалению, в тот момент, когда он целовался с её

несовершенной племянницей, и она спрашивала себя, сможет ли после этого снова смотреть

ему в глаза. Харриет была огорчена, но беспомощна, во всяком случае, Инга не могла с ней

разговаривать. Криста успокаивала сестру и советовала ей, чтобы та поговорила с Петером.

Инга сказала, что сейчас она нуждается во времени, чтобы всё продумать, поэтому останется

на неделю в Бремене, и тогда захочет разговаривать с Петером. Моя мать нашла, что они

хорошо выслушали друг друга, и телефонный разговор был завершён.

Однако на этой неделе должно было случиться ещё многое. В окончание этого, всё

должно было завершиться между тётей Ингой и Петером Клаазеном, и последнее имело

точку отсчёта где-то в Рурском бассейне ( при.пер.: конгломерат городов в федеральной

земле Северный Рейн—Вестфалия в Германии).

Несмотря на тень, на террасе было жарко. Солнце стояло высоко. Я вошла назад в дом,

чтобы выпить стакан воды. Потом пошла в кабинет Хиннерка, села за письменный стол и

вытянула лист бумаги для пишущей машинки из левого нижнего ящика шкафа, которая была

там сложена в высокие стопки для хранения. Потом взяла острый карандаш из ящика и

написала Максу приглашение: "Сегодня вечером, незадолго до захода солнца состоится

маленький, очень костюмированный приём. Ещё добавляю последнее — я не хочу быть

единственной, кто бегает наряженным".

Я положила листок в белый конверт, написала на нём "Макс Омштедт", поместила его

в мою сумку и быстро вышла. Жара хлопнула меня по лицу как пощечина. Я бросила письмо

Максу в почтовый ящик. Там лежала другая почта, следовательно, сегодня он её ещё не

доставал и наверняка получит моё известие. Если Макс уже что-то намеревался делать? Ну,

тогда он мне откажет. В конце концов, я не хотела готовить меню из четырёх блюд.

Я поехала на велосипеде дальше к магазину "Eдека-ладен", купила красный виноград и

из сентиментальности, коробку "Афтер Айгхт" ( прим.пер.: шоколад с мятной начинкой).

Кажется, моё белое платье не вызывало здесь никакого возмущения. Я поместила всё в сумку

и повернула назад к дому, поела кое-что из того, что было в холодильнике и начала

планировать мой вечерний званый вечер.

Где мы должны сидеть? В доме, на террасе под розовыми кустами? Довольно не

торжественно и видно с улицы. На террасе под ивой? Для того, с кем я хотела вместе что-то

обсудить, прежний зимний сад был не подходящим местом для этого. В рощице? Слишком

темно, слишком много острых веток. В курятнике? Тесно, кроме того, свежая покраска. На

лугу с фруктовыми деревьями? Среди лужайки перед домом? Или может быть в доме?

Я решила — за домом под яблоней. Трава была высокая, но вокруг стояла вся эта

садовая мебель, на которую можно было что-то хоть немного поставить. И позади

фруктовых деревьев начинались большие ивы, я пошла в прихожую и принесла косу.

Почему я не должна была это уметь? Я пыталась вспомнить о том, как мой дедушка держал

её, когда шагал легко и медленно по ломающимся стебелькам. То, что выглядело так легко,

на самом деле было очень утомительно, и жара не способствовала улучшению процесса.

Я смело скосила несколько бесформенных участков вокруг большой яблони сорта

"Боскооп", ( прим.пер.: сорт сычужных яблок с плотной мякотью) на которой когда-то у

Берты и Анны было своё убежище. Теперь всё выглядело не так, как будто бы кто-то

приготовил здесь красивое место для пикника, а скорее, как будто бы здесь происходила

борьба, ну что же, так сделала коса. Я повесила эту тупую вещь опять обратно на место. Мне

поможет только чердак. Я пошла наверх, покопалась в сундуках и нашла большой лоскутный

ковёр, несколько грубых шерстяных одеял и коричнево-золотистый занавес из парчи. Я

потащила всё по лестнице вниз, как будто это была моя добыча, а потом из прихожей до луга

позади дома.

Эти сундуки с приданым были чудесные. Я возвратилась и вытащила белую скатерть с

узором "ришелье". Когда я спускалась вниз, мой взгляд зацепился за книжную полку, с

которой на меня смотрели корешки книг. Я остановилась. Там не было никакой системы,

некоторые вещи просто происходили и иногда они просто подходили к ситуации.

Я взяла скатерть, ещё несколько тёмно-зелёных бархатных подушек с золотыми

кистями из жилой комнаты, и вместе с ними вышла. Скатерть вспорхнула на заржавевший

четырёхугольный складной стол. Я сгребла граблями свежую скошенную траву в сторону, и

расстелила ковёр. Поверх него уложила шерстяные одеяла и потом на них штору из парчи.

Бархатные подушки я бросила туда же и была восхищена, когда растянулась на этом

великолепном бивуаке и смотрела вверх на дерево. Но я ничего не смогла увидеть потому,

что смотрела против света, и положила руку на лицо.

Когда я проснулась, солнце уже село. Ошеломлённо я откопалась из подушек. Я не

могла вспомнить — спала ли я так много когда-нибудь в своей жизни. Но я также не могла

вспомнить, махала ли я так много косой когда-нибудь в своей жизни. Итак, я неуверенно